©Hunter's Moon

1992 by Garry Kilworth

 

С сайта  //FOXYPAWS.NAROD.RU/

Текст по изданию: Гарри Килворт. Лунный Зверь. История лис. Роман.

© Изд. "Азбука", Санкт-Петербург, 1999.

© Перевод с английского Е. БОЛЬШАКОВА, 1998

От издателя: "Это история о познании мира, о любви и верности, о жизни, полной радости и страдания. Мы будем смеяться и грустить вместе с маленькой О-ха и к концу книги проникнемся, может быть, всей мудростью мира."

 

**********************************************************************

 

 

 

                                                                                                                                                                          

Гарри Килворт

ЛУННЫЙ ЗВЕРЬ

история лис

 

 

 

           Приношу  благодарность  следующим   авторам,  чьи

       труды помогли мне в работе над романом, -  Питеру  А.                                                         Передняя                   Задняя

       Геррарду за  книгу  "Природа  во  все  времена  года"                                              (Нажмите на гиперссылки для увеличения обложек)

       (Мидас    Букс),    Стивену    Харрису    за    книгу

       "Урбанизированные  лисы"  (Вайттет   Букс),   Брайану

       Висей-Фитцжеральду  за  книги  "Городские   лисы"   и

       "Сельские   лисы"   (Андре   Дейтч).    Особая    моя

       признательность   Давиду   Макдональду,   чья   книга

       "Унесенные лисами"  (Айвон  Хаймен)  стала  для  меня

       подлинным открытием. Все отклонения  от  естественных

       для лис норм поведения, которые  встречаются  в  моем

       романе, являются следствием того, что я  оставляю  за

       собой право на вымысел, и ни в  коей  мере  не  могут

       быть отнесены на счет  научных  работ,  перечисленных

       здесь.

 

 

 

                                       Легкое дуновение в джунглях -

                                                       тень и вздох.

                                     Это Страх, о Маленький Охотник,

                                                          это Страх!

 

                                     Из "Песни о Маленьком Охотнике"

                                                   Редьярда Киплинга

 

 

 

    От автора

 

    Лисий язык включает  в  себя звуки,  движения,  позы,  запахи и,

возможно, другие проявления, неизвестные нам. Но в моем романе  лисы

изъясняются  на  человечьем языке,  лишь иногда вставляя в свою речь

специальные "лисьи" слова. Иностранные языки используются для других

групп  животных,  чтобы подчеркнуть различия между видами.  Значение

"лисьих" слов,  таких как о т д у ш к а (место, где люди появляются,

но редко,   к примеру железнодорожные пути),  ясно из повествования.

Имена великих ветров читателю все же лучше знать с самого начала:

 

    Завывай - зимний,

    Загуляй - мартовский,

    Оттепляй - весенний,

    Ласкай - летний,

    Запасай - осенний, -

 

как, впрочем, и то, что:

 

    свой - дикие поля и луга,

    чужой - фермерские поля и прочие земли, возделанные человеком,

    живопырка - человеческое поселение,

    ханыр - падаль, нередко употребляемая в пищу,

    шалопут - странствующий лис,

    сидун, сидуха - лисы-домоседы,

    бобыль, бобылиха - лисы-одиночки;

 

и еще, последнее:

 

    Дальний лес - место, куда попадают души умерших,

    Запределье - обитель ветров и духов,

    Первобытная Тьма - время, когда возник мир.

 

 

 

 

 

    Часть первая

    ЛИСЫ ПЕРВОБЫТНОЙ ТЬМЫ

 

 

 

    ГЛАВА 1

 

    На холме,  в излучине реки,  петлявшей средь равнин,  раскинулся

Лес Трех Ветров.  Лисьи Духи,  издревле обитавшие здесь,  знали, что

холму несчетное количество лет; и хотя с тех пор, как волки покинули

эти края,  фермеры селились все ближе к Лесу Трех Ветров, каменистые

склоны по-прежнему оставались нетронутыми.  На вершине холма лес был

невероятно  густ,   так  что тонким,  слабым дубкам  и  диким сливам

приходилось сражаться друг  с  другом  за  пространство  и солнечный

свет.    Но   на  склонах  часто встречались усеянные колокольчиками

прогалинки,     покрытые   мягким   травянистым  ковром,    поросшие

папоротником   и   хвощом;  иногда посреди такой полянки возвышалось

одинокое деревце.  Чащу населяли лесные голуби, барсуки, серые белки

и лисы. Хотя О-ха родилась не в Лесу Трех Ветров, но осенью, в пору,

когда молодняк расстается  с родителями,  она перебралась на древний

холм.

    На глинистом откосе,  на самой опушке, она отыскала старую нору.

О-ха пришлось поработать когтями,  чтобы подновить жилье,  расширить

коридор и спальню.  Впрочем, подобно большинству лис, она не слишком

радела об удобствах и уюте. Ей нужно было сухое, теплое и безопасное

место,  где она могла бы спокойно выспаться, уверенная, что ее никто

не побеспокоит, - вот и все.  Правда, О-ха облюбовала эту нору еще и

потому,    что   ее привлекли простые,  прямые ходы этого подземного

жилья.  Однако особой опрятностью лисица  не  отличалась,   и все ее

заботы  о  чистоте и порядке сводились к одному - она вышвыривала из

спальни наружу объедки и прочее и складывала все у самого входа.  Да

и такой уборкой О-ха занималась без особого рвения,  горько вздыхая:

досадно тратить время  на  скучные житейские хлопоты,  тогда как мир

ждет  от  нее великих свершений.   Что ж,  она была истинной дочерью

своего племени.  Лисы готовы  без конца вылизывать собственную шубу,

но во всем, что касается жилища, они неисправимые неряхи.

    Вход  в  нору,  напоминающий своими очертаниями миндальный орех,

находился у подножия могучего дуба, крепкие узловатые корни которого

служили норе надежным прикрытием. Ветви дерева склонялись чуть ли не

до земли,  и,  стоило подуть даже слабому ветерку, их подвижные тени

делали почти незаметным вход  в  жилище О-ха.   К  тому же сплетения

корней прорезали всю почву вокруг,  и,  чтобы обнаружить нору, чужак

должен  был  оказаться  на  уровне отверстия.   Так  что любой враг,

попытавшийся отыскать укромное логово лисицы,  был бы неминуемо сбит

с толку.

    По другую сторону от входа, на бархатистой подстилке звездчатого

мха,   росла  ольха.  Осенью  с  ее ветвей сыпались маленькие черные

шишечки.  Соседство  с огромным дубом пошло ольхе не на пользу:  она

постоянно оставалась  в  тени  и  лишенные солнечного света ветви не

могли  раскинуться  вширь.   Почему-то  к  стволу ольхи были прибиты

остатки проволочной изгороди,  и в теплые дни,  когда блохи особенно

досаждали О-ха, она с удовольствием скреблась спиной о проволоку.

    О-ха  уже превратилась во взрослую лисицу,  у нее была смышленая

острая мордочка,   а  блестящая шкурка отливала,   в  зависимости от

освещения,  то рыжевато-красным, то дымчато-серым. Расположения юной

красавицы настойчиво добивались  по  крайней мере  три  самца.  О-ха

остановила выбор на своем ровеснике: в глазах молодого лиса сверкали

веселые огоньки и голову он так обаятельно склонял набок, что у О-ха

начинали дрожать лапы.

    - Все другие лисицы и когтя твоего не стоят, - часто повторял ей

А-ран.  -  Ты самая шустрая,  проворная,  и вообще...  Слишком долго

объяснять. Стоит мне взглянуть на тебя, у меня голова идет кругом.

    Они стояли утопая в сухой листве, когда она сообщила А-рану, что

он стал  ее  избранником.   От  радости молодой  лис осыпал ее целым

дождем  листьев.    В  тот день небо  над  лесом было  на  удивление

изменчивым  -  по нему мчались рваные тучи,  и тени их наполняли лес

живыми бликами  и отсветами.  О-ха и А-ран выскочили на простор,  на

продуваемые ветром луга.  Казалось,   они  одни во всем мире.  Глаза

А-рана  светились  странным  возбужденным блеском  -  в  них  словно

отражалась необычайная игра света и тени.

    А-ран был настроен романтично и того же требовал от подруги,  но

О-ха считала себя серьезной  и рассудительной лисицей - она могла бы

назвать добрую дюжину причин,  разумных и веских, по которым выбрала

именно А-рана. Им нравилось валяться в теплой влажной траве, ласково

покусывая  друг  друга.   Пора настоящей любви  еще  не пришла,   но

взаимные прикосновения возбуждали  их.   Каждый подробно изучил тело

другого:  на носу у молодой лисицы виднелись царапинки,  а на правом

ухе А-рана недоставало крошечного клинышка  -  все  это были памятки

охотничьих  игр  с братьями и сестрами.  Еще О-ха обнаружила на боку

своего друга белую полосу,  узенькую,  необычайно привлекательную, а

он заметил, что шерсть у нее на мордочке блестит и лоснится. И почти

все,    что   они находили друг  в  друге,  казалось  им  особенным,

неповторимым и достойным восхищения.

    А-ран  изменил  имя  и звался теперь А-хо,  -  в соответствии  с

древней  лисьей традицией  имя  лиса должно  в  зеркальном отражении

повторять   имя  его подруги.   Оба  были  так  молоды,   что  жизнь

представлялась   им   сплошной чередой занимательных открытий.   Они

поведали друг другу,   что происходят из хороших семей:  выяснилось,

что  родители   у   обоих  были  достойными  лисами,   неглупыми   и

здравомыслящими,   но,   разумеется,  им не хватало той ясности ума,

глубины  суждений   и   широты  взглядов,  которыми столь щедро была

наделена молодая чета.

    - Конечно, для своего времени они вполне годились, - великодушно

заметил А-хо. - Да только время их давно ушло.  Мир сейчас совсем не

тот, что несколько зим назад. Взять хотя бы охоту...

    Они лежали  в  норе,  тесно прижавшись друг к другу,  и делились

своими  наблюдениями   и   соображениями  -  каждый наконец-то нашел

собеседника себе  под  стать.  Порой О-ха принималась облизывать нос

лиса,   а  он клал голову  на  ее хрупкое плечо,  зарываясь в мягкий

пушистый мех.   Оба  были счастливы и вполне довольны обществом друг

друга.

    - Тебе нравится, как пахнут сосновые иголки? - спрашивала О-ха.

    - Сосновые иголки?   Еще  бы!  Дивный запах.  Никогда не упускаю

случая их понюхать. Да и смола тоже отлично пахнет.

    - Да, да, ты прав, смола тоже...

    И  оба  в который  раз  принимались удивляться,   что их вкусы и

пристрастия  так замечательно сходятся.  Как здорово,  что они нашли

друг друга,   как  здорово,   что оба любят запах сосновых иголок...

особенно весной.

    - Лучшего времени,  чтобы всласть подышать сосной,   не найдешь,

это уж точно.

    Была ли еще на свете пара лис, которые так подходили друг другу?

Существовало ли столь неколебимое единство мнений? Нет, в столь юном

возрасте  нечасто  встретишь  подобную мудрость,  наблюдательность и

трезвый расчет,   а ведь они оба к тому же полны жажды новых знаний.

Конечно,   их  встреча - это настоящее чудо.  В этом молодые супруги

тоже были вполне согласны.

    - Только перед другими хвалиться  ни к чему, - предусмотрительно

заявил А-хо.

    Осень  оказалась  для  молодой пары восхитительным временем.   В

чистом,  прозрачном воздухе  все запахи ощущались особенно остро,  и

охота неизменно приносила удачу. Лисы почти не разлучались. Но вот в

травах задул Завывай,  принося  с  собой холод,   и им пришлось чаще

покидать нору поодиночке.

    Зима перевалила за середину. Ни единого дуновения не ощущалось в

жгучем морозном воздухе.

    Уже несколько дней А-хо  не  отходил  от  подруги  ни на шаг,  и

возбуждение его все возрастало - об этом говорил хвост,  который лис

держал высоко,  словно пушистый вымпел. О-ха прекрасно понимала, что

с  ним  творится,  но иногда раздражалась - уж слишком настойчиво он

прижимался  к  ней,   не  давая двинуть лапой.   Он  не сводил с нее

блестящих  беспокойных  глаз.   Такое неотвязное внимание,  даже  со

стороны  самого красивого  и  умного лиса  на  свете,   ей  порядком

поднадоело.  Впервые между ними возникла натянутость, - казалось, им

тесно  вдвоем   в   норе.    В   О-ха тоже просыпалось желание,   но

нетерпеливый А-хо опережал события,  и как-то раз,  когда он захотел

близости,    она  остудила  его  пыл,  чувствительно куснув  в  бок.

Смущенному лису пришлось отскочить ни с чем.

    Однако  настал  день,  когда  по  телу лисицы разлилась приятная

сладкая истома, - она сама ощущала,  что от нее исходит благоухание,

дивный аромат, который превратил блеск в глазах А-хо в жаркое пламя.

Она ждала,   а  он ходил  за  ней тенью,  и каждое его движение было

исполнено желания.

    Внезапно  О-ха вскочила  и  бросилась  к  выходу;   она  лизнула

собственный нос,  проверяя по лисьей привычке,  не принесет ли ветер

запаха опасности,   и,  убедившись,  что все спокойно,  выскользнула

наружу.   Как  и всегда,  тысячи запахов нахлынули  на нее,  но мозг

лисицы  мгновенно  сортировал   их,    отбирая  лишь  самые  важные.

Человеческий   нюх   не   в  состоянии различить  и  сотой доли этих

тончайших, слабых запахов.

    Было холодно,   и  солнце  над верхушками Леса Трех Ветров сияло

по-зимнему ослепительно. Лисица нашла небольшую проталинку, поросшую

травой,    и  устроилась там,  подставив свою шубку слабым солнечным

лучам. А-хо последовал за ней.

    Нагнав  подругу,   он  слегка коснулся  ее  бока передней лапой.

Лисица почувствовала,   что  он весь дрожит,   и  по  ее телу словно

электрический разряд пробежал.  А-хо прижался  к  ней,  нежно тычась

носом в шею.  Она чувствовала его горячее дыхание,  чувствовала, как

язык  его вылизывает ее шелковистую шерсть.  Глубокий гортанный звук

вырвался из ее горла.

    А он терся об нее все настойчивее,  облизывал ее мех и зарывался

в него носом.   Это доставляло ей удовольствие.  Она прикрыла глаза,

наслаждаясь  мягким  пульсирующим ощущением,  пронизывающим  все  ее

существо.  Это было чудесно. С ним было чудесно. Вновь открыв глаза,

она взглянула на лиса.  Гордый и сильный,  он был прекрасен.  Темные

острые уши,  блестящий пушистый мех.   А  эти крепкие челюсти  - они

неотразимы.  Конечно,   ни у одной другой лисицы нет такого красавца

мужа.   Она  укусила его,   на  этот раз ласково, - переполнявшие ее

чувства требовали выхода.  Как приятно,  когда тебя любят. Провались

мир в это мгновение, А-хо и не заметил бы. Он видел лишь ее, а она -

лишь его.  Яркий мех лиса пламенел в траве как огонь,  исходившее от

него тепло едва  не прожигало ее насквозь.  О-ха еще долго казалось:

она ощущает во рту медовый вкус зрелых плодов.

    Наконец,  словно очнувшись от забытья,  она опять бросила взгляд

на  А-хо  и  долго любовалась  его  вытянутой изящной мордой,  ушами

безупречной  формы,   роскошной  рыжей шубой.   Он  был  на  вершине

блаженства.  Лежа в траве, он не сводил с нее прищуренных глаз, то и

дело высовывая кончик языка.

    - Убери язык! - приказала О-ха.

    - Почему?

    - Потому...

    Она огляделась вокруг, проверяя, не наблюдает ли кто за ними. Не

то чтобы мысль о возможных свидетелях приводила ее в смущение - вряд

ли кто-нибудь заинтересовался бы столь обычным и естественным делом.

Но теперь,  когда  все  было позади,   к  лисице вернулась природная

осторожность

    А-хо  три раза тявкнул,  потом отрывисто взвизгнул и взглянул на

О-ха,   склонив голову набок,  -  он знал,   это  действует  на  нее

безотказно.

    - Хорошо,  растрезвонь хоть  по всему свету, - сказала лисица. -

Если тебе  так  хочется.  Лично  я  большой нужды в том не вижу.  Ну

ладно, пусть все узнают, что ты стал наконец взрослым лисом.

    - Такова традиция, - с притворным равнодушием проронил он.

    - Знаю  я  эту традицию,  -  небрежно заметила О-ха. - И от кого

только она пошла?  Наверняка от какого-нибудь недотепы, который едва

выучился играть с подружкой в догонялки. - Она подтрунивала над ним.

    Все следующие три дня они были неразлучны.  Казалось, в воздухе,

словно аромат спелых фруктов,  витают надежды,  наполняя  все вокруг

пьянящим  благоуханием.   Запасай давно  уже  улетел,  оставив голые

деревья, влажные стволы которых покрывала плесень. На кустах не было

ни листика,   ни  ягодки.  Землю в Лесу Трех Ветров покрывал толстый

ковер прелых листьев.  Здешним хищникам - совам,  ястребам, ласкам -

приходилось  прикладывать  немало  усилий,   чтобы добыть себе мясо.

Рацион  лисицы  состоял   на   три  четверти   из   мяса.  Надо было

изворачиваться вовсю, чтобы не остаться голодной. Зимой О-ха нередко

удавалось поймать птицу, а когда земля стала влажной и теплой, в ней

закопошились  жирные  вкусные  черви.   К  тому  же  О-ха таскала  с

ч у ж о г о - фермерских полей, окружавших лес, - мерзлую капусту. А

вскоре  после  того,    как   пора  любви  осталась  позади,  лисице

посчастливилось  обнаружить изгородь,  увешанную х а н ы р о м.   На

колючей проволоке висели дохлые вороны  и горностаи.  Несколько штук

лисица зарыла про запас,  оставив возле кладовой свои метки,  а одну

ворону отнесла домой,   для  А-хо.  В благодарность он нежно облизал

подруге  ухо.   Теперь,  когда любовные игры закончились,  отношения

между  лисами  стали  более  спокойными   и  ровными.  Прикосновения

по-прежнему были полны ласки, но томительное, распаляющее напряжение

исчезло.

    О-ха ощущала,   что  внутри нее происходят перемены,  и это было

сладостное чувство.   Она  с нетерпением ждала,  когда  же Оттепляй,

весенний ветер,  растопит снега. Вокруг Леса Трех Ветров раскинулись

луга  -  в большинстве своем брошенные покосы  и  пастбища,   где  в

изобилии водились служившие пропитанием куропаткам  и  прочим птицам

насекомые.   К  тому же здесь сохранились живые изгороди,  в которых

находили приют птицы,  звери,  лягушки и змеи. Вытоптанные пастбища,

неогороженные поля,  где не увидишь ни одного кустика,  придвигались

все  ближе,   но  пока  еще  не успели завладеть всеми окрестностями

старого леса.

    Этот вековой лес,  где вперемешку росли тисы, кедры, дубы, буки,

вовсе  не  походил на сосновые рощи,  насаженные человеком.  В таких

рощах царит мертвая тишина, толстый слой иголок душит землю, а птицы

и  звери   не  могут найти пищи  и  не приживаются здесь.  Ничто  не

нарушает безмолвия,  мрачного безмолвия.  Глухие, неприветливые тени

бродят средь сосен  и елей,  выстроившихся унылыми ровными рядами, -

они  стоят   так   близко  друг  к  другу,   что  между стволами  не

протиснуться даже кролику.   А  в Лесу Трех Ветров деревья росли как

придется,  живой беспорядок радовал глаз, а тени, что они бросали на

землю, были легкими и ажурными.

    Конечно,  О-ха  и другие обитатели древнего холма полагали,  что

иначе и быть не может,  хотя звери-странники уже приносили тревожные

вести о том, что мир за пределами леса меняется на глазах: уродливые

двуногие существа,   чьи тела лишены меха или перьев,  но обернуты в

странные болтающиеся шкуры, существа, которые без нужды скалят зубы,

разражаясь неприятными лающими звуками, переделывают землю по своему

усмотрению.

    -  На  наш  век  леса хватит,  - твердили друг другу животные. -

Ничего ему не сделается, нашему лесу, и полям тоже.

    - Ясно, ясно, - свистел на ветру лесной голубь.

    - Все будет по-прежнему, - соглашались с ним Дрозды.

    Землеройки,  кузнечики  и  жуки-короеды,  лисы  и белки,  грачи,

живущие  стаями,    и   вороны,   предпочитающие одиночество,  утки,

устроившие гнездо  в  старой кроличьей норе  у  канавы,   и  сороки,

поднимающие  в  полях галдеж,  гадюки  и  ужи,  муравьи,  зимующие в

насквозь  прогнивших  стволах,  пищухи  и  козодои,  робкие зайцы  и

основательные  барсуки,   беззаботные  малиновки,   что  одиннадцать

месяцев в году распевают свои песни и лишь в августе умолкают,  стаи

лысух у реки - все они были согласны в одном: на их век леса хватит.

 

    Итак,   ни  О-ха,   ни  ее соседи по Лесу Трех Ветров не брали в

голову предупреждения зверей-странников.   У всех и без того хватало

забот:  надо было принюхиваться  к ветру,  приносящему разнообразные

запахи  и  звуки,  приспосабливаться  к  перемене погоды  и всячески

избегать  встреч   с   человеком.   Жизнь  лесной  мыши,  окруженной

хищниками,   и  так проходила  в  вечных тревогах,  -  стоило  ли ей

беспокоиться о грядущих катастрофах,  которые,  возможно, никогда не

наступят.   У  ласточек и стрижей тоже не было времени для тревожных

раздумий  -  они  без  устали носились  над стоячими лужами и ловили

мошек.  Куропатки,  когда их одолевали неприятные мысли,  зарывались

головами в сухие листья,  уверенные, что надежно спрятались от всего

мира. Но вскоре они забывали о своих страхах и вновь отправлялись на

поиски пищи.

    Одним  словом,  жизнь била ключом  и  незачем было загружать  ее

пустыми опасениями, которые все равно ничего не могли изменить.

    Так думала О-ха, занимаясь своими делами, среди которых было два

особенно важных  -  добыть достаточно  еды  для себя  и  для будущих

детенышей и не попасться на глаза охотникам.

    Однажды ночью она проснулась и выбралась наружу,  оставив в норе

спящего  А-хо.  Лисице  до  того хотелось спать,   что  она даже  не

выполнила ритуалов,  сопутствующих выходу из жилища,  хотя обычно не

пренебрегала ими.

    В небе светила охотничья луна,  наполняя лес изменчивыми тенями.

Они играли и приплясывали на земле и ветвях, словно живые.

    О-ха направилась  к  лугам;  странное ощущение  не оставляло ее.

Казалось,  не она,  а какая-то другая, незнакомая лисица крадется по

лесистому склону,  залитому бледным светом луны.   В траве шуршало и

стрекотало  множество  живых  существ,   поглощенных  своими ночными

заботами. Внезапно все стихло. В воздухе повеяло опасностью.

    Грозный рев охотничьего горна разнесся над полями.

    Поняв скорее сердцем,   чем  рассудком,  что означает этот звук,

О-ха бросилась наутек через заросли терновника.  Она мчалась из всех

сил,  но лапы ее путались в ажурной сети теней,  точно в силках.  О,

если бы только скрылась луна, эта предательская охотничья луна. Люди

совсем  близко,    и   с  ними  собаки,  которые могут учуять лисицу

издалека, и лошади, которым ничего не стоит ее догнать.

    Лай человечьих голосов становился все громче, до О-ха доносились

удары лошадиных копыт по дерну и собачьи перебранки.  Псы огрызались

и поскуливали,  побуждая друг друга  к  погоне.   А  тени тянулись к

лисице,  словно колючие ветви кустов;  они вцеплялись ей в шубу,  не

давали  бежать.   Наверное,   эти  тени-ловушки заодно  с  людьми  и

собаками.

    И  все  же лисица вырвалась и побежала;  она бежала долго,  хотя

сердце ее едва не выскакивало из груди.  На вершине холма,  залитого

неумолимым  светом  охотничьей  луны,  собаки настигли  ее.   Лисица

жалобно завизжала, умоляя о пощаде, но собачьи челюсти уже впились в

судорожно извивающееся тело,  острые зубы ломали кости  и  разрывали

связки.  Невыразимая боль пронзила ее,  а убийцы рвали и рвали живую

плоть, и кровь заливала их свирепо оскаленные морды.

    Кровавый огонь полыхал  в глазах,  упоенно ломающих зубами кости

лисицы и раздирающих ее шкуру. Но вдруг собачьи морды превратились в

человеческие, белые, лишенные шерсти, - рты их были искривлены, а из

глоток  вырывался  отвратительный раскатистый лай,  который способны

издавать только люди:

    - Ха-ха-ха-ха-ха!

    Воздух  сотрясался   от   хохота,    неумолимого,   неумолчного,

злорадного. Собаки с человечьими головами, в разноцветных человечьих

шкурах,  пьяные  от крови живого существа,  которое они разрывают на

куски.   Человечьи  морды   и   собачьи тела,  уродливо напряженные,

дрожащие  от  возбуждения,   с  наслаждением взирающие  на  смерть и

страдания.   Лисица  испустила горестный стон,  умоляя сохранить  ее

жизнь и жизнь нерожденных детенышей.  Но никто не слышал ее. Радость

убийства оглушила полулюдей-полусобак, которые ее окружали.

 

    Вдруг душа О-ха покинула истерзанное тело - теперь она наблюдала

за расправой  со стороны.  Тут она поняла,  что в центре обезумевшей

толпы полусобак-полулюдей вовсе не она,  а А-хо,  ее муж.  Она вновь

жалобно завизжала,  надеясь,  что они остановятся и не сделают того,

что задумали.   Она  видела,   как тело лиса корчится в предсмертной

муке,   а глаза,  устремленные на нее,  молят о помощи.  Но она была

бессильна - ей оставалось лишь смотреть, как над ним глумятся.

    Когда  все было кончено,  один из всадников с человечьим телом и

собачьей  головой  схватил  лиса   и   откусил  его  хвост,  проведя

кровоточащим концом по своей оскаленной морде.

    - Ха-ха-ха, - разнеслось над лесом.

    Изуродованная,  разодранная лисья шкура болталась в человеческой

руке,    как   тряпка.   Голова  моталась туда-сюда,   и  вдруг О-ха

разглядела,   что  это не А-хо и не она сама, - то была другая лиса,

неизвестная,  незнакомая.  Да, незнакомая, но не чужая, ибо это была

лиса, и, когда О-ха смотрела на нее, ей казалось - все лисы на свете

безжизненно качаются в руке убийцы. И она сама, и А-хо, и ее будущие

детеныши. И мать ее, и отец, и все ее племя.

    Внезапно О-ха проснулась. Она лежала в собственной норе.

    -  Что  с тобой?  -  обеспокоенно спрашивал А-хо.  -  Приснилось

что-нибудь страшное?

    Лисица поняла,   что  она во сне металась,  скулила,  стонала и,

должно быть, разбудила А-хо.

    Она теснее прижалась к нему.

    - Да, я видела сон. Очень страшный сон.

    Так   ей   впервые  явился  извечный  кошмар  всех  лис  - толпа

преследователей,  неотвратимо настигающая жертву  на  открытой взору

равнине, кровавая расправа, которая никогда не кончается...

 

 

 

    ГЛАВА 2

 

    Ветры добры и могущественны.  Не будь их,  жизнь обитателей леса

стала  бы  сущим мучением.  Ветры приносят звуки  и запахи,  которые

говорят лисам обо всем - о наступлении поры любви,  о подстерегающей

опасности,  о том,  где скрывается добыча, когда ожидается дождь. По

звукам и запахам лисы распознают деревья, кусты и травы, мир для них

прежде всего море звуков и запахов.  А каждый ветер - это милостивое

божество,  скалы  и деревья тихонько нашептывают его имя,  им вторят

воды  рек  и озер.  Ветры  -  дыхание жизни,   без  них  она  так же

невозможна как без солнца и луны.  Далеко-далеко,  на краю земли,  в

мифической  стране,   именуемой Запределье,  стоит целый  лес  полых

деревьев.  Ветры носятся между их иссохших стволов, ночуя в глубоких

дуплах. Такова их обитель, дворец ветров.

    Дул  Завывай,   белый  ледяной  ветер,   в  конце  дня  на землю

спустилась холодная тьма. Все предметы обрели острые углы, и то, что

было мягким,  стало вдруг хрупким  и  ломким.   Как  и всегда в пору

владычества Завывая,   в животах лис словно терлись мелкие камешки и

легкие их горели.

    Стояла  ночь,    и  О-ха неспешно проделала обязательный ритуал,

сопутствующий выходу  из  норы, - эти тщательно продуманные действия

помогали лисице удостовериться,   что  снаружи  ее не подкарауливает

враг, и обеспечивали сохранность жилища.

    Она лизнула  нос и подставила его холодному дуновению,  проверяя

силу и направление ветра.  Ветер принес множество запахов, каждый из

которых  лисица мгновенно распознавала.  Запахов человека  и  собаки

среди них не было.  Вскоре О-ха уверилась в том, что выходить можно,

и высунулась наружу.

    Промерзший насквозь  мир  замер в оцепенении.  Вскоре после поры

любви установилась настоящая зима,  точно совокупление лис послужило

сигналом для разошедшейся стужи.  Залитые лунным светом деревья едва

слышно  вздыхали.   Лисица завертела головой,  вновь принюхиваясь  к

запахам  и  прислушиваясь  к  звукам,  что принес в своих прозрачных

руках Завывай. А потом она проворной рысцой устремилась краем чащи в

с в о й, открытую пустошь.

    Луна кралась  по  небу вслед  за  лисицей,  заливая  все  вокруг

призрачным светом.  Еще когда О-ха была лисенком,  мать рассказывала

ей, что в луне живет душа солнца. Давным-давно, в самом начале мира,

не было ни дня,  ни ночи и первые жители земли,  исполины,  подобные

великому А-О,  двуполому лису-лисице и волку Сен-Сену,  двигались во

тьме, ориентируясь по звукам и запахам. Свет был им не нужен. Люди в

то время  не  вышли  еще  из Хаоса Моря.  Однако они послали гиганта

Грофа подготовить землю  к их прибытию,  наказав ему создать свет, -

ведь люди,  с их убогим слухом и чутьем, не в состоянии охотиться во

тьме.   Гигант  разверз  могучей рукой толщу земли  и  извлек оттуда

огненный шар,  который назвал солнцем.  Этот шар он забросил на свод

небес,   но бросок был так силен,  что душа солнца вылетела из тела.

Душа  эта  - призрак солнца  -  получила имя луны.  С тех пор она по

пятам за солнцем следует вокруг земли.

    Сен-сен и А-О,  звери-исполины,  поняли, зачем Гроф создал яркий

свет:   это  нужно было людям,  чтобы выслеживать и убивать их.  Они

попытались  расправиться   с  гигантом,   но  тщетно.  Гроф оказался

неуязвимым  -  ведь он был создан не из плоти и крови,  а из людской

веры   и   мог  исчезнуть,   лишь  когда  люди  разуверятся   в  его

существовании.

    О-ха вышла  на  проторенную лисью тропу,  ведущую  из  Леса Трех

Ветров в Поле Вьючных лошадей. Множество других, менее важных лисьих

и барсучьих троп пересекало этот древний путь,   но  О-ха ни разу не

свернула:  целью  ее  была вода,   и  она следовала к ней кратчайшей

дорогой.

    Поступь лисицы была легка  и  бесшумна.  Время  от  времени О-ха

останавливалась и оборачивалась,  но не для того, чтобы всмотреться,

не  подкрадывается   ли   сзади враг (ведь подобно всем лисам,  О-ха

обладала слабым и ненадежным зрением), а для того, чтобы вслушаться.

О-ха обогнула фермерский дом, используя как прикрытие канаву, шедшую

по краю обширного сада.   До нее доносился запах железа,  издаваемый

проволочной изгородью.  Примерно  в  полумиле,  по дороге,  идущей к

дому, шел человек. Завывай принес его запах.

    Уловив предупреждение,  лисица залегла  на  влажном дне канавы и

принялась наблюдать  за  домом;   все  ее тело тихонько вибрировало.

Вокруг было тихо,  но и все же,  уловив легчайший, далекий звук, она

решила, что разумнее будет немного подождать. А возможно, она ничего

не услышала  и  не почуяла - тревожные звуки и запахи были неуловимы

даже для лисицы;  однако неодолимое внутреннее ощущение заставило ее

насторожиться.   Для  того чтобы выжить,  дикому зверю мало чутья  и

сообразительности   -  необходимо слушаться инстинктов.  О-ха всегда

беспрекословно повиновалась приказам своего внутреннего голоса.  Она

знала  -  они важнее голода  и  жажды.   В отличие от людей,  лисица

никогда  не  шла  на  поводу  у  собственных желаний.  Желания могли

подождать.   И теперь,  когда она ощутила тревогу,  ей хотелось лишь

одного - стать совершенно незаметной.

    Наконец она убедилась, что опасаться нечего, и продолжила путь к

пруду.

    О-ха  свято  блюла  верность  традициям  и  теперь  не  забывала

совершать   по   дороге  один   из  важных ритуалов.  Ритуал этот  -

оставление меток,  -  как правило,  редко упоминается  не  только  в

благовоспитанном  лисьем обществе,   но  даже  и  в разговорах между

супругами,   хотя  добросовестно  исполняется   во  многих жизненных

ситуациях.  Почти бессознательно О-ха время от времени помечала свой

путь  мочой.  Если здесь вдруг окажется А-хо,   он  поймет:  подруга

проходила этой тропой совсем недавно.

 

    О-ха ощущала,  как промерзшая трава слегка покалывает ей лапы, и

с тоской вспоминала  о  Запасае,  осеннем ветре,   о сочных плодах и

вкусных грибах, что появлялись и исчезали вместе с ним.

    Вдруг   на   одной  из  боковых лисьих троп  она  услышала шорох

знакомых шагов,  таких же легких,  как и собственные. До нее донесся

аромат,   от которого,  как и всегда,  по телу ее пробежала приятная

дрожь.  Лисица замерла  в ожидании,  и вскоре из посеребренных инеем

травяных зарослей вышел рыжий лис.

    - А-хо, - с упреком сказала она, - ты почему выскользнул из норы

втихомолку? Почему не разбудил меня?

    -  Ты  так сладко посапывала.  Жалко было будить.  - Лис склонил

голову набок.  -  А я был в саду,  думал,  может,  крысу поймаю.  Да

только они уже сожрали все паданцы и теперь сидят по своим норам.  А

ты куда?

    - К пруду. Пить хочется.

    - Смотри, осторожнее. В твоем положении...

    - Без тебя знаю.

    - Смотри,  осторожнее,  -  повторил  лис  и исчез в траве,  лишь

темная шуба его мелькнула на проторенной тропе, ведущей к их норе.

    А  О-ха  двинулась  по  залитым лунным светом равнинам.  Вдалеке

глухо ухнула сова, и Завывай разнес ее крик над полями и лугами.

    Человек,   запах  которого лисица учуяла раньше,  теперь оставил

дорогу  и шел через поля,  прямо к лисьей тропе.  О-ха слышала,  как

промерзлая земля скрипит  под  подошвами  его  сапог.   То и дело он

спотыкался о комья смерзшейся грязи и сердито лаял себе под нос.

    О-ха скользнула в заросли травы и припала к земле,  ожидая, пока

человек пройдет мимо.   Он должен был пересечь ее тропу,  незаметную

человеческому  глазу;  целое облако запахов окружало его,   и  самым

сильным среди  них был запах дробовика.  Лисицу защищала темнота,  а

человек, похоже, был не в себе, - люди, которые встречались ей в эти

ранние  предутренние  часы,   частенько чувствовали себя  не  лучшим

образом.   Но  все же ей вовсе не хотелось,  чтобы он открыл пальбу.

Звуки   и   запахи,  извергаемые ружьем,  напоминали  о  грозе,   об

оглушительных  раскатах  грома,   ослепительных вспышках молнии,   о

деревьях,  которые  на  глазах превращались в обугленные пни.  Когда

вокруг   творится   такое   светопреставление,     трудно  сохранить

спокойствие и ясность рассудка. И даже если пуля тебя не заденет, со

страху можно потерять голову и наделать глупостей.

    Человек прошел всего  в  нескольких футах от нее,  распространяя

вокруг удушливый запах дыма.   Он  нетвердо держался на ногах,  то и

дело  спотыкался   и   наконец  растянулся  во  весь рост.  Дробовик

задребезжал по камням,  а О-ха затаила дыхание, ожидая, что из ружья

вырвется столп пламени,  а грохот пробьет в тишине ночи рваную дыру.

Но ничего не было - ни шума, ни огня.

    Человек,  громко сопя носом,  втягивал  в  себя морозный воздух.

Потом  он  тихонько заворчал и с трудом поднялся на ноги.  Нагнулся,

нашаривая что-то на земле. О-ха слышала, как он поднял свой дробовик

и хрипло гавкнул  на  луну.  Потом  он  выпрямился,  хотя голова его

моталась туда-сюда.  Человек отряхнулся,  опять отрывисто гавкнул  и

побрел через поля.

    О-ха сталкивалась  с  людьми довольно часто,   но,  как правило,

они-то и знать не знали, что встречались с лисицей. От природы людям

дарован  острый  глаз хищника,  заменяющий  им  тонкий нюх,   но  со

временем  их  инстинкты ослабли,  и они разучились использовать свое

зрение.   Много  раз,  завидев человека,  проходившего мимо,  лисица

замирала   в   испуге,  уверенная,   что  ее заметили,   но  тревога

оказывалась ложной.  По ее мнению,  люди, эти удивительные создания,

были чересчур поглощены собственными мыслями и беспокоились о чем-то

недоступном пониманию лис.  Если человек  шел  один,   на  лице  его

застывало  странное  рассеянное выражение,  глаза были устремлены  к

какой-то невидимой точке,   а вокруг носилось облако внушающих страх

запахов.   Если   же   людей бывало несколько,   они  так озабоченно

перелаивались,   что  казалось:  перевернись  мир  -  они  и ухом не

поведут.  Убивали они тоже как-то непонятно - зачастую отнюдь не для

того,  чтобы утолить голод  или  утвердить свое право на территорию,

нет,  их побуждали пролить кровь какие-то загадочные причины.  Порой

они превращали убийство  лис  в пышное зрелище,   а порой убивали их

втихомолку, без лишних свидетелей.

    Лисице  самой доводилось убивать почти каждый день.  Однажды  ей

даже  случилось устроить настоящую резню.  Как-то  раз  они  с  А-хо

проникли  в  птичник  с  цыплятами и перерезали всех его обитателей.

Тогда кровавый туман застлал  ей глаза,  а удары собственного сердца

глухо отдавались в ушах.  О-ха так распалилась, что ей стало жарко в

пушистой шубе,  но она хватала и хватала все, что еще двигалось. Это

было жестоко,   но не бессмысленно.  Просто на этот раз им повезло и

охота оказалась на редкость удачной. Закончив бойню, они захватили с

собой столько цыплят,  сколько смогли унести,   и  убрались восвояси

прежде, чем явился фермер.

    О-ха прекрасно понимала:  без убийства не проживешь и при случае

надо убивать  как можно больше,  про запас.  Поэтому поведение людей

вовсе  не  казалось ей противоестественным,  однако понять их мотивы

она не могла.

    Приблизившись  к пруду,  лисица обнаружила,  что поверхность его

затянута ледяной коркой, которая на морозе посверкивала и искрилась.

Она потыкала  лед  передней лапой,  проверяя,  насколько  он прочен.

Пробить лед ей не удалось, однако можно было полизать его. Но прежде

лисица исполнила ритуальную песнь:

    "О вода,  дающая жизнь,  вода,  тело великого А-О,  лиса-лисицы,

вышедшего  из  первобытной тьмы,  очисти  мой дух".  Когда обряд был

окончен,  лисица,  ни на секунду не ослабляя бдительности, принялась

лизать лед,  пока  не утолила жажду.  Все ее чувства были настороже.

Нельзя расслабляться, нельзя пропустить звук или запах, говорящий об

опасности.  Чтобы выжить,  приходится быть внимательной,  невидимой,

неуловимой.

    На середине пруда,  в окружении зарослей заиндевелого тростника,

виднелся маленький островок.   Там  стоял птичник,   и  О-ха знала -

сейчас  в  нем спят утки.   Ну,  долго им спать не придется,  решила

лисица.  Она повернула голову в сторону фермерского дома,  навострив

одно ухо.   Дом тонул в темноте,  но она чувствовала людской запах и

даже различила,  как люди храпят в своем логове.  Повода для тревоги

не было. Ночь дышала покоем.

    О-ха так долго смотрела на птичий домик,  что он расплылся у нее

перед глазами,  - как и все лисы,  она не могла сосредоточить взгляд

на неподвижном предмете. Влекомая инстинктом, она скользнула на лед.

Он потрескивал под ее лапами.  Фермеры воображают,  что на островках

посреди  пруда  их  утки  в  полной безопасности,   но  лисы отлично

плавают.   К  тому  же  люди забывают,   что  лед делает жилище птиц

доступным для любого хищника.

    На  середине  пути О-ха остановилась  и  взглянула вниз.  Чья-то

расплывчатая  тень  уставилась   на  нее из-под дымчатой корки льда.

Лисица вздрогнула и словно зачарованная застыла на месте.  Тень подо

льдом не давала ей двинуться. Она приковывала взгляд О-ха. На лисицу

смотрела тень  из  давних времен.  Она была совсем рядом,  и в то же

время  неизмеримое расстояние разделяло  их.   Но пристальный взгляд

призрака подо льдом обещал скорую встречу.

    Наконец тень отпустила О-ха, и та поспешила к своей цели.

    Стоило  ей  вступить  на  островок,  утки почувствовали близость

хищника  и  забеспокоились.  Лисица бесшумно обошла вокруг птичника,

проверяя передней лапой,   не треснет ли где сломанная доска.  Затем

она   так   же  тщательно  обследовала  крышу;  утки  все  это время

встревоженно  переговаривались   на   своем  языке.   О-ха тщательно

осматривала дюйм  за дюймом,  голод обострял все ее чувства.  Густой

красный туман застилал  ей  глаза,  наполнял ноздри,   и нестерпимое

желание,  разгораясь в глубине живота,  подкатывало к самому кончику

языка.

    "Только   бы   мне найти щелочку,  самую малюсенькую щелочку,  -

твердила она про себя. - И уж я туда проберусь".

    Рот   ее   был  полон слюны.   В  мозгу метались кровавые мушки.

Казалось, даже дыхание ее стало острым, как стебель осоки.

    Утки волновались все сильнее.  Они шумно захлопали крыльями,  но

О-ха знала  -  ей нечего опасаться.  Нос лисица держала по ветру,  а

чутко настороженные  уши  ловили малейший звук,  свидетельствующий о

приближении человека.  Старый фермерский  пес Джип доживал последние

месяцы.   На своем веку он повидал пятнадцать зим и пятнадцать лет и

так одряхлел, что почти совершенно оглох, а нос его мог уловить лишь

запах мясной тушенки.

    О-ха продолжала осматривать птичник.   Она  тронула лапой засов,

так  как  знала - каким-то образом эта штука мешает войти в заветную

дверь,   но  то,   как  действует эта железяка,  было выше разумения

лисицы. В конце концов она поняла, что придется уйти ни с чем.

    -  На  этот  раз  вам повезло, - прошептала она,  чувствуя,  как

рассеивается красный туман перед глазами.  -  Только  я еще вернусь.

Когда-нибудь  они  наверняка забудут  про  эту железяку,   или доска

подгниет. Вот тогда и посмотрим.

    Одна из уток громко закрякала.  Лисица не понимала утиного языка

и  не  знала,   был  ли  это крик испуга или насмешка.  Странные они

создания, эти домашние звери и птицы, вверившие свои души людям. Для

вольных обитателей лесов их поведение зачастую загадка.

    Внезапно со стороны фермы раздался какой-то шум.  Словно вдалеке

что-то   с  грохотом ударилось  о  стену,   и  в ночи глухо разнесся

человеческий лай, вырвавшийся разом из нескольких глоток.

    О-ха затаилась.  Прижавшись  к  стене птичника,  она лихорадочно

соображала, как поступить - броситься наутек через пруд, в поля, или

переждать здесь,  пока тревога не уляжется.  Спасаясь бегством,  она

должна  будет  соблюдать  осторожность:   стоит  поддаться панике  и

помчаться очертя голову,  оступишься  и  провалишься в ледяную воду.

Луч  света,   направленный  с  берега,  выхватил  из  темноты птичий

островок.  О-ха сжалась в тени домика,  на волосок от предательского

луча.

    Сердце гулко колотилось  у нее в груди,  она ждала,  что вот-вот

выстрел разобьет тишину  и  отправит  ее в Дальний Лес,  место,  где

оказываются после смерти все достойные лисы. Там их встречает любовь

друзей, уважение врагов, там нет злобы и ненависти.

    Однако  выстрела   не   последовало.   Лисица  еще  долго лежала

недвижно, словно примерзнув к земле. Лишь струйка пара от ее дыхания

таяла  в  морозном воздухе.  Где-то пискнула мышь,  видно попавшая в

когти совы. Луна скрылась за тучами.

 

 

 

    ГЛАВА 3

 

    О-ха долго выжидала,  прижавшись к стенке птичника;  наконец все

стихло:  утки угомонились, людской лай смолк. В такой холод фермеру,

конечно,  не слишком хотелось покидать теплую постель и отправляться

на поиски ночного вора. Летом лисице наверняка пришлось бы туго.

    Убедившись,  что ферма вновь погрузилась в сон, О-ха поднялась и

по льду вновь направилась  к берегу.  Она окоченела и в ярком лунном

свете чувствовала себя беззащитной.  Утки,  заслышав шорох  ее  лап,

вновь принялись громко призывать  на помощь.  Вдалеке,  гремя цепью,

без устали рвался Джип.  Мать О-ха,  О-филл, хорошо знала этого пса.

Она не раз рассказывала дочери истории об овчарках, которые гонялись

за ней,  когда  она  пыталась пробраться  на  ферму.  Правда,  Джип,

сторожевой пес,  даже когда  был  в расцвете сил,  никогда  не любил

убивать.

    - Однажды я отправилась на ферму,  а Джип в тот день, как назло,

разгуливал  без  цепи,  - рассказывала О-филл окружившим ее лисятам,

среди  которых была  и  О-ха.  -  Только  я  подкралась  к  плетеной

кроличьей клетке и хотела перегрызть прутья,  он тут как тут!  Ясное

дело, я бросилась прочь, точно кошка, которой подпалили хвост. - При

этих словах детеныши дружно рассмеялись.  - А Джип мчался за мной по

пятам.  Тогда  он  был в лучшей своей поре,  силен и крепок.  А я со

страху совсем одурела  и кинулась к амбару,  где работали люди.  Ну,

понятно, они меня окружили: куда ни сунься, не дают проходу, смотрят

на меня  и гавкают по-своему.  Джип загнал меня в угол,  оскалился -

того и гляди, разорвет. А люди точно с ума посходили, визжат, вопят.

"Велят мне тебя прикончить", - пробурчал Джип.  Он,  ясное дело,  на

меня злился.   Еще бы,  по моей милости он попал в глупое положение.

Да,  в глупое, потому что Джип не из тех, кто любит проливать кровь.

Я сразу поняла это.  Стоило взглянуть  на  его морду.  Убийцы так не

смотрят.    Но   люди  науськивали его,   и  он должен  был  со мной

расправиться,   чтобы  не  осрамиться перед хозяевами.   Я  пыталась

увернуться, но он схватил меня за горло. И вдруг подбросил в воздух,

легко, точно соломинку. Я грохнулась на землю как раз около открытых

ворот  и,  понятно,  помчалась в с в о й.  А Джип крикнул мне вслед:

"Смотри больше не суйся сюда,  лисье отродье!  Я тебя предупредил, в

следующий раз так легко не отделаешься! " Уж конечно,  мне его слова

не указ, - продолжала О-филл. - Совалась на ферму и буду соваться. А

как же иначе. Но с Джипом я больше не сталкивалась. Собаки ведь тоже

разные бывают:  те,  что сторожат ферму, шутить не любят и дело свое

знают, да только проливать кровь без нужды им не по душе. А есть еще

другие, охотничьи, - вот те сами не свои до крови, особенно лисьей.

    О-ха пересекла заледенелую поверхность пруда, миновала ч у ж о й

и  оказалась   в   с в о е м   -  здесь  она  была  в  относительной

безопасности.

    Ее неудавшийся набег на птичник занял много времени,  и небо над

полями  уже  начало светлеть.  О-ха выбрала одну  из  лисьих троп  и

двинулась  по  ней  в сторону восходящего солнца.  Пройдя пару сотен

ярдов, лисица остановилась и принюхалась.

    Мясо! Она ощутила пронзительный запах мяса!

    Стоило Завываю донести этот дивный аромат до ноздрей лисицы, все

ее чувства словно вспыхнули.   Она свернула с тропы и пошла прямиком

через   поросшую  ежевикой  пустошь,      к    зарослям  терновника,

возвышавшимся посреди скошенной травы. Горностай, в роскошной зимней

шубе, зашипел на нее, брызгая слюной, когда она приблизилась к входу

в   его   лабиринт  подземных коридоров.  Лисица была  не  настолько

голодна,  чтобы связываться  со  столь свирепой добычей,   к тому же

ветер  обещал нечто более аппетитное.   Она  сразу распознала запах,

принесенный Завываем: кролик, вот что это было. Кролики во множестве

водились здесь,   в полях,  и,  разумеется,  это было известно О-ха,

однако  сейчас   она   ощутила  запах раненого  или  недавно убитого

зверька.  Конечно,  тут многое было неясно, и лисица не забывала  об

осторожности.

    Она приблизилась  к проволочной изгороди,  за которой паслись на

мерзлой траве коровы. О-ха знала, что эти громадины обладают кротким

нравом и бояться их нечего.  Тем не менее она помедлила,  прежде чем

проскользнуть   под   проволокой.   До  нее донесся отчетливый запах

стальных капканов.   К  тому  же  только глупцы суются  в незнакомое

место, не размышляя.

    Наконец,  обдумав  все  "за"  и  "против",  лисица подлезла  под

проволоку;   она  двигалась быстро,  но по-прежнему осторожно.  Лишь

изредка  она  переходила на рысцу.  По ее убеждению,  бежать во весь

опор стоило лишь в крайних случаях. Лисицу выручают не быстрые лапы,

а умная голова, - так учила ее мать.

   

 

    Вскоре О-ха оказалась  в  зарослях терновника,  земля здесь была

прочерчена цепочками кроличьих следов. Кролика она увидела сразу. Он

не шевелился, кровавая полоса пересекала его горло.

    Зверек попался в ловушку,  проволочную петлю, которая душит свою

жертву.   Чем  отчаяннее метался кролик,   тем крепче сдавливала его

горло петля.  Пытаясь освободиться,   он  лишь приблизил свой конец.

О-ха заметила,   что  вся кора внизу у ближайшего дерева ободрана, -

так яростно кролик колотил о ствол задними лапами.

    О-ха лизнула  нос и подставила его дуновению Завывая.  Потом она

опустила голову и неспешно двинулась вперед. Прежде чем приняться за

кролика, она дважды прошлась мимо, так чтобы ее тень накрыла добычу,

-  таков лисий ритуал очищения падали.  Покончив  с  ритуалом,   она

впилась  челюстями   в   сочную  плоть,  пытаясь вырвать кролика  из

ловушки.   Но  проволочная петля слишком туго затянулась вокруг  шеи

зверька. Как ни дергала лисица добычу, ее усилия остались тщетными.

    Поняв,    что  освободить кролика  из  ловушки невозможно,  О-ха

придумала другой выход  - прогрызла шкуру у него на боку и принялась

поедать мягкие свежие потроха.  Зарыв  нос  во внутренности кролика,

она ощущала, как желудок ее с радостью принимает каждый новый кусок.

    Пир  был в самом разгаре,  когда до ушей лисицы донесся какой-то

шорох  из  гущи зарослей.  Благоухание крови  и потрохов по-прежнему

наполняло  ее ноздри,  поэтому запаха она не почувствовала.  Но звук

заставил ее оцепенеть, припав к земле. Одно она знала точно - это не

человек.  Слишком легка, слишком бесшумна поступь. Несомненно, к ней

приближался четвероногий.  Возможно,  небольшая собака,  барсук  или

рыжий соплеменник.

    Барсуков  она  не боялась,  хотя  они  намного превосходят лис в

силе.   А  вот если  это  собака,  дело хуже.  Дыхание О-ха тревожно

участилось, она быстро прикидывала, как лучше удрать.

    Внезапно  сверху  раздался  резкий  скрежет,   и  лисица подняла

голову.  Это кричала сорока, усевшаяся на одну из ветвей терновника.

Птица с важным видом переступала по ветке.  Странно было,  что такое

небольшое   существо   производит   столько   шума.    Потом  сорока

остановилась и тут же расплылась перед глазами лисицы, превратившись

в черно-белое пятно.  Вдруг ноздрей О-ха достиг запах лиса - старого

лиса.   Несколько мгновений спустя  из  зарослей действительно вышел

седой лис - он на ходу облизывал свою серую морду. В тех местах, где

шуба  его  была еще не тронута сединой,  мех казался намного темнее,

чем   мех   О-ха.   Голова старого лиса выглядела слишком большой  и

несоразмерной туловищу.

    - А-магир! Ты меня напугал! - воскликнула О-ха.

    Старый   лис   смерил   ее  недружелюбным взглядом.  Когда-то  в

молодости  А-магир  был  закоренелым ш а л о п у т о м  -  бродягой,

скитающимся  из леса в лес,  цыганом лисьего племени.  Сейчас он вел

оседлую  жизнь,   правда  не  упускал случая заявить,   что  глубоко

презирает с и д у н о в, лис-домоседов, которые весь свой век торчат

около собственных нор.

    - Напугал?  - проворчал А-магир. - Да будет тебе известно,  лисы

ни   при   каких обстоятельствах  не  должны пугаться.   Они  должны

сохранять трезвый  ум.   Должны знать,   что  было  в прошлом и чего

ожидать в будущем.

    Он приблизился к О-ха и бесцеремонно толкнул ее:

    - Отойди-ка. Думаю, этот кролик придется мне по вкусу.

    А-магир  был  известен своим легкомыслием и безалаберностью,  и,

конечно,  не ему было учить ее уму-разуму.  Он прославился тем,  что

однажды среди бела дня забрел на главную деревенскую улицу и пересек

ее, не обращая ни малейшего внимания на людей, что вовсю таращили на

него глаза.  Лишь когда  над самым ухом лиса загудел автомобиль,  он

соизволил заметить,  что вокруг люди,  и бросился прочь. А-магир был

на редкость крупным лисом,   и далеко не всякая собака решилась бы с

ним связаться.

    - Давай убирайся, - лязгнул он зубами и вновь толкнул О-ха. - Не

заставляй меня ждать.

    О-ха прикинула,  как разумнее поступить.  Конечно, она уже съела

самые  лакомые  куски  кролика.   Только  голова  и  лапы оставались

нетронутыми.   И  все  же  этот кролик  - ее добыча.  Она собиралась

припрятать  его  остатки и сказать А-хо,  чтобы он пришел и доел их.

А-магир грабил ее самым наглым образом - и прекрасно об этом знал.

    О-ха прижалась к земле напротив старого лиса - уши торчком, лапы

напряжены, как для прыжка.

    А-магир,   с ленцой сощурив глаза,  взглянул на нее.  Всем своим

видом он выражал крайнее пренебрежение.

    - Что, - зарычал он, - перечить мне?  Больно молода. Ну-ка прочь

или пеняй на себя! Знаешь, скольким лисам я задал трепку?

    -  Потом  расскажешь,   -   фыркнула О-ха,  донельзя разозленная

бахвальством старого лиса.

    Она  понимала:  если дойдет  до  настоящей драки,   ей  придется

нелегко, - того и гляди,  станет калекой, а то и вовсе расстанется с

жизнью.   А-магир  меж  тем принял воинственную позу.  Сердце лисицы

колотилось   все   сильнее.  Внезапно,   и  как  раз  вовремя,   она

вспомнила...

    Вспомнила и сразу подалась назад.

    А-магир надменно вскинул голову:

    - Что,  одумалась?  Так-то лучше.   Не люблю драться с самками -

вздорный народ.  Гонору  у  каждой хоть отбавляй.  Но я-то им не даю

спуску.

    Эта наглая речь заставила лисицу яростно ощетиниться.  Как бы ей

хотелось  проучить  зарвавшегося  лиса,    но  приходилось думать  о

детенышах, которых она носила. Сейчас она не может рисковать, а если

вступит  в бой,  наверняка повредит им.  Лучше не связываться с этим

фанфароном, ему ведь нечего терять.

    -  Если   бы  не детеныши...  -  проронила О-ха  и  выжидательно

посмотрела на старого лиса.

    Тот бросил на нее высокомерный взгляд:

    - Хочешь сказать, что ты брюхата? Ну, мне на это наплевать.

    -  Чтоб   ты   подавился этим кроликом,  -  огрызнулась О-ха.  -

Конечно,  тебе наплевать  на  чужих детенышей.  Своих-то не имел.  И

своей О-могир у тебя тоже никогда не было.  Надо же,  ни одна лисица

не позарилась на такого...

    В глазах А-магира вспыхнул свирепый огонь,  и О-ха, заметив это,

осеклась.

    - Вымой свою грязную пасть,   ты,  с и д у х а, - прорычал седой

лис.  -  И  не  думай,   что  твое брюхо помешает  мне  научить тебя

учтивости в разговоре со старшими.

    Сорока соскочила  на  землю  и  теперь подпрыгивала туда-сюда  в

нескольких ярдах от лис.

    -  Учтивости   в   разговоре,  уважать старших,  -  пронзительно

проскрежетала она, передразнивая А-магира. - Ych glaube, ja! (*1)

    Взбешенная О-ха оскалилась.

    - Заткнись, ты! - огрызнулась она на птицу.

    А-магир прошелся мимо кролика, стараясь накрыть его своей тенью,

точно  так  же,  как незадолго перед тем это сделала О-ха,  и впился

зубами   в  заднюю лапу зверька.  О-ха отошла немного  в  сторону  и

принялась сокрушенно наблюдать,  как наглый лис пожирает мясо, столь

драгоценное в суровую пору,  когда дует Завывай. Наконец это зрелище

ей наскучило, она встала и ленивой походкой направилась восвояси.

    -  Эй,  ты! - с набитым ртом крикнул ей вслед А-магир. - Сегодня

будет охота.  Собаки  уже заливаются,  сам слышал.  Так что побереги

свой хвост.

    Охота!

    Холодок  пробежал   по   спине  лисицы.  Следовало поблагодарить

А-магира  за предупреждение,  но она не была уверена,  что он сказал

правду.  Может,   по  его мнению,   это  на редкость удачная шутка -

заставить   ее   во весь опор мчаться  в  нору,  пока  он  без помех

насладится  кроликом.  Вместо того чтобы бежать,   она  принюхалась.

Полизав   лед  на пруду,  О-ха  не  вполне утолила жажду  и  теперь,

наевшись мяса, вновь захотела пить. Река была слишком далеко. Лисица

пыталась припомнить, где еще можно напиться.

    Конечно,  О-ха знала наперечет  все  родники и ручьи в Лесу Трех

Ветров и его окрестностях. Как правило, эти сведения передавались от

матери к детенышам,  но кое-что О-ха знала с самого рождения. Знания

хранились  и  накапливались  в  памяти лисиного племени  со  времени

Первобытной Тьмы,   с  той поры,  когда  мир только начинался.  Лисы

появились на земле намного раньше,  чем большинство других животных,

и,   уж  конечно,  намного раньше,  чем люди,  хотя двуногие твари и

воображают себя столпами творения.   На глазах лис зародился Великий

Горячий Ветер,  Кле-ам,  придавший миру окончательные очертания.  Во

времена Первобытной Тьмы лисам приходилось вступать в страшные битвы

с другими существами,  намного превосходящими их по силе и мощи,  но

из всех этих битв предки О-ха вышли победителями.  Лисьи духи,  духи

славных героев лисьего племени,  обрели бессмертие;  невидимые,  они

обитают в с в о е м и порой предстают перед лисами, попавшими в беду

или потерявшими близких,  чтобы сообщить  им нечто важное или помочь

советом.  Вызвать лисьих духов нельзя никакими обрядами, но они сами

чувствуют, кому необходимо их присутствие, и приходят к сломленным и

растерявшимся.  Таких несчастных особенно много после кровавых облав

с  участием  собак,   вероломных  людских  приспешников,  помогающих

уничтожать своих ближайших родичей - сначала волков, а теперь и лис.

    Где бы ни оказались лисы,  они могут выжить,  лишь если обладают

всеми знаниями,  идущими из времен Первобытной Тьмы,  знаниями,  что

хранятся в сагах, сказаниях и песнопениях лисиного племени.

    Тайны Первобытной Тьмы лисы свято берегут  в своей памяти.  О-ха

были  известны  все  древние лисьи тропы,  проторенные лапами многих

поколений, все источники, где лисы издавна утоляли жажду. Петляя меж

высоких трав,  блестящих  от  оттаявшей на утреннем солнце изморози,

она направилась  к  ложбинке примерно  в  четверти мили от Леса Трех

Ветров, - там,  в выемке скалы, часто скапливалась вода. Видневшаяся

на  юге скала была уже вся залита ярким солнцем Маленькое углубление

было    до    краев  наполнено  водой.    Напившись,    О-ха  решила

незамедлительно вернуться в нору.

    Проворной трусцой  она  двинулась к дому.  Когда она пробиралась

вдоль канавы под мшистым склоном,  Завывай принес ей предупреждение.

На  миг лисица замерла.  А в следующее мгновение различила ужасающий

рев охотничьего горна и далекие вопли собак.

    - Держи!  Лови!   Рви рыжих бестий! - разорялись собаки на своем

грубом диалекте.

    Банда готовилась к травле.

    О-ха  встревожилась,  однако сохраняла самообладание.  Пока  что

охота  была  далеко   от   нее.    Она  даже  не  чувствовала запаха

разгоряченных лошадиных тел.  Правда,  до нее донесся топот копыт по

мерзлой земле, но, судя по всему, лошади лишь переминались с ноги на

ногу.   Раз скачка еще не началась,  значит,  охотники пока не видят

жертвы.

    Ей вспомнились слова А-магира: "Побереги свой хвост!"

    Пожалуй,  разумнее всего последовать  его  совету - не рисковать

собственной жизнью и жизнью будущих детенышей.

    Стараясь держаться  в тени,  О-ха направилась к густым зарослям,

покрывавшим мшистый склон.  Когда дело доходит до бега, лисы намного

уступают гончим псам  и  в скорости,  и в выносливости.  Собаки куда

сильнее.  Лиса  уже изнемогает,  сердце ее готово разорваться,  лапы

подкашиваются,   а  собакам хоть  бы что.  У преследователей столько

преимуществ,   что  даже удивительно,  почему лисам зачастую удается

спастись от собачьей своры.  Лис выручает то,  что они полагаются не

на лапы,   а  на хитрость  и  смекалку.   А  гончие,  хоть и быстры,

сообразительностью,  как правило,  не блещут. Прежде чем пуститься в

погоню,   они  долго мечутся  из  стороны  в сторону,  обнюхивая все

вокруг,    однако  нередко  выбирают  неверное  направление.      На

перекрестках звериных троп  они  всегда замедляют свой  бег  - смесь

старых   и  новых запахов сбивает  их  с толку.   К  тому  же  лисы,

проигрывая   в   силе,   выигрывают   в   ловкости:   они  без труда

перепрыгивают через высокие изгороди,  балансируют на узких выступах

над обрывами,  проскальзывают  в  любые отверстия  и  используют все

посторонние запахи, даже запахи машин, для того, чтобы сбить псов со

следа.  О-ха была  в  десять  раз находчивее и изобретательнее,  чем

самая умная собака.

    Еще немного,   и она скрылась бы под защитой чащи,  но тут ветер

донес снизу, от подножия холма, отрывистый лай. Человек, проходивший

полем,   заметил  лисицу   и   громко затявкал,  призывая всадников,

гарцевавших вдали.  О-ха тоже увидела человека  -  он бежал  к  ней,

указывая на нее палкой.

    - О, чтоб тебя! - с досадой лязгнула зубами лисица.

    Теперь   она   явственно  различала  человечий  запах,   который

преграждал ей путь к норе, путь к безопасности.

    "С в о й",  -  мгновенно пронеслось  в  голове  у  О-ха,   и она

бросилась  в  открытые луга,  поросшие дроком  и папоротником.  Надо

найти вспаханную землю, там ее след затеряется среди борозд, на бегу

соображала лисица,  но потом вспомнила, что сейчас зима и поля стоят

невозделанными.

    - Похоже,   у  меня ум за разум заходит, - пробормотала она себе

под нос.

    А горн,  словно раскатистый  рев  кровожадного зверя  из  ночных

кошмаров,  зверя со множеством ног,  с сотней зубастых,  прожорливых

пастей, раздавался все громче, все ближе.

 

 

 

    ГЛАВА 4

 

    Воздух  наполнился грозными собачьими выкриками,  топотом копыт,

отрывистым лаем человеческих голосов.

    С  бешено  колотившимся  сердцем  О-ха петляла  по  с в о е м у,

надеясь отыскать где-нибудь укромное местечко  и  затаиться.   Ей ни

разу в жизни не привелось еще увидеть, чем заканчивается охота, зато

она вдоволь наслушалась рассказов очевидцев.   И лисица знала:  если

собаки настигнут ее,  ей предстоит страшная смерть.  Псы разорвут ее

на куски,  а потом у нее отрежут хвост, и человек, впервые принявший

участие в кровавой потехе,  проведет им по лицу и вымажется в крови.

Этот  древний  человеческий обряд восходит  к  временам,  когда люди

только что вышли из Хаоса Моря. С тех пор они и хранят этот странный

обычай.  О-ха,  подобно всем остальным лисам,  не могла понять,  как

живые  существа получают удовольствие,  обмазывая себя кровью других

живых существ,  пачкая собственные лица цветом, неразрывно связанным

со страданиями и смертью.

    Теперь О-ха бежала  по канаве,  тянувшейся вдоль дороги.  Лисица

рассчитывала,   что  ледяная корка,  покрывающая  дно канавы,  будет

хранить  ее  запах недолго.  Здесь она была скрыта густой  тенью,  к

тому же канава кишмя кишела всяческими мелкими зверюшками. Возможно,

думала О-ха, запах ее смешается с запахами других здешних обитателей

и собаки не сумеют его различить. Лисица мчалась по канаве, а мелкие

животные  в  панике бросались прочь  с  ее пути.  Но никто из них не

злорадствовал  над попавшей в переделку хищницей,  даже те,  кто при

случае вполне  мог кончить жизнь в ее желудке.  Страх овладел всеми,

он передавался от О-ха к другим животным.  Страх наполнял их ноздри,

их мозг, и, не помня себя, они забивались в норы и гнезда - укрыться

от всепроникающего ужаса.

    О-ха выскочила наверх.   Как  раз  в эту минуту собаки,  пытаясь

уловить запах жертвы,  суетились у того места, где лисица спустилась

в  канаву.   Лисица  воспользовалась  небольшой  передышкой,   чтобы

отдышаться и собраться с мыслями. Ей вновь мучительно хотелось пить,

и она знала:  если ей не удастся утолить жажду, силы ее стремительно

пойдут  на  убыль.  Если  бы  там,   у пруда,  она проявила побольше

терпения  и  попыталась расколоть кромку льда  у  берега!  Потом она

услышала,  как собаки бросились вдоль живой изгороди,  и поняла, что

они взяли след.  Хитрость  с  канавой не удалась.  Приходилось вновь

пуститься наутек.

    Но вместо того,  чтобы пересечь поле, расстилавшееся за канавой,

лисица решила подняться  на  шоссе  и немного пробежать по асфальту.

Инстинкт  подсказал    ей:      чтобы  привести  преследователей   в

замешательство, надо сделать что-то неожиданное.

    - Сюда!  Сюда!  Лови рыжую чертовку! - раздавались сзади выкрики

собак.

    Вдали цокали копыта, однако всадники не слишком понукали лошадей

- помчись  они  во весь опор,  жесткая каменистая земля повредила бы

подковы. Это немного сдерживало охотников.

    Из-за  поворота  показалась  машина.  Водитель,  заметив лисицу,

нажал  на  тормоз.  О-ха  на  секунду замешкалась.   С  машинами она

встречалась нечасто, но знала, что от этих штуковин лучше  держаться

подальше,  -  лисы,  ежи,  кролики и даже птицы нередко гибли под их

колесами.   К  тому  же они распространяли вокруг себя омерзительную

вонь. Но все-таки, сталкиваясь с тракторами, О-ха убедилась, что они

могут быть полезны:  едкий дымок,  который  они извергают,  способен

заглушить запах любого животного.

    Водитель  оказался  самкой,   которая  ошарашенно уставилась  на

лисицу.  О-ха тем временем приняла решение - она вспрыгнула на капот

машины,  потом на крышу и соскочила на дорогу по другую сторону.  На

белом лице самки мелькнул испуг,   но никаких других запахов,  кроме

запаха машины, лисица не ощутила. Теперь собакам будет нелегко взять

след.

    О-ха,    не  сбавляя темпа,  продолжала бежать посредине дороги.

Вскоре  она  поняла,  что ее смелость и находчивость не пропали зря.

Ушей  ее  достигли растерянные собачьи крики  и  перебранка - гончие

метались вокруг машины,   не  зная,  куда теперь бежать.  Автомобиль

тщетно  пытался  пробиться  сквозь  собачью  свору.    Две   гончие,

превосходившие  своих собратьев чутьем,  старались вскарабкаться  на

капот  и  скребли когтями  по  железным бокам машины.   Тут с другой

стороны показался  еще  один автомобиль.  Собаки,  заполонившие  всю

дорогу,  и ему преградили путь.  Напрасно водители жали на клаксоны.

Наконец подоспели всадники.  Машины,  лошади,  люди,  собаки  -  все

смешалось  в  кучу,   и  лисица опять получила несколько драгоценных

минут  передышки.   Люди  скулили   и   тявкали,  скорее всего кляня

по-своему  машины  и  их водителей,  собаки ругались,  осыпая бранью

лошадей, которые, переступая с ноги на ногу, едва не затаптывали их.

Лошади,  чьи копыта скользили по гладкому асфальту,  тоже в долгу не

остались  -  они крыли всех  и вся на своем языке,  богатом крепкими

выражениями. О-ха не слишком хорошо знала лошадиный язык, однако при

встречах лошади частенько выкрикивали  ей вслед ругательства,  и она

понимала,   что  сейчас они то и дело вворачивают слово,  означающее

"навоз", но куда более грубое.

    Но   вот   раздался  охотничий  горн,    и  собаки,  возбужденно

повизгивая, устремились вперед. Погоня продолжилась.

    Невдалеке от дороги лисица увидела дом. Она вскочила на изгородь

и, с достойной восхищения ловкостью балансируя на краю, пробежала по

ней  до  ворот,  потом спрыгнула вниз  и  оказалась в саду.  Посреди

небольшой лужайки стояла каменная поилка для птиц, в форме церковной

купели.   Почувствовав  запах воды,  О-ха подпрыгнула  и,   с трудом

удерживаясь на краю чаши,  принялась жадно пить.  Поилка накренилась

под ее тяжестью.  Воробьи,  сидевшие на карнизе дома, осыпали лисицу

оскорблениями  и насмешками.  В дальнем углу сада копошился человек,

но   он   не заметил О-ха.  Вдруг,  откуда  ни  возьмись,  выскочила

маленькая собачонка и немедленно завопила:

    - Ха! Лиса! Ну дела! Лиса! Хватай!

    Тут  поилка  с  грохотом повалилась  на  землю,   а  человек  от

неожиданности выронил свою лопату.   Он  повернулся и,  увидев О-ха,

испуганно затявкал. Глаза его округлились, и он бросился к дому.

    О-ха  оскалилась  на  шавку,  потом  с  легкостью вспрыгнула  на

изгородь и, к великой досаде собачонки, была такова.

   

- Мерзкая тварь, - пробормотала она себе под нос.

    Вода  освежила  лисицу,    но   теперь  преследователи буквально

наступали  ей  на хвост.  Конечно,  добежав  до  сада,  собаки вновь

примутся в замешательстве вертеться на месте,  а может,  хозяин дома

обрушится с ругательствами на всадников, ворвавшихся в его владения.

Но в лучшем случае это задержит их на несколько минут.

    Внезапно она услышала шум за спиной и поняла - один из охотников

заметил   ее.   Собачья свора грозно скрежетала зубами,  обезумев  в

предвкушении близкой расправы.

    "Догонят! Не уйти!" - мелькнуло в голове у лисицы.

    Она задыхалась, и сердце бешено колотилось у нее в груди.

    "Все,  конец мне.  Прощай,  А-хо. Бедные мои детеныши, не видать

вам белого света!  Вам тоже конец.  Неужели нет спасения?" - Все это

пронеслось мгновенно у нее в голове.

    Но О-ха не сдавалась. Она пересекла дорогу и, сделав круг, опять

устремилась в поля.  Она бежала и бежала, хотя сердце ее разрывалось

и перед глазами стояла темная пелена. Вдруг ее озарила мысль: а что,

если  как-нибудь  направить  собак   к  той самой рощице,   где  она

рассталась с А-магиром? Старого лиса наверняка давно и след простыл,

но,  может,  остатки кролика по-прежнему там.  Это отвлечет собак, а

она тем временем успеет скрыться в норе.

    Лисица добежала до луга, где паслись коровы, и принялась петлять

между равнодушно жующими животными,  надеясь запутать следы.   Но от

ведущей гончей О-ха отделяло теперь не более дюжины ярдов. Пес, хотя

тоже запыхался, без умолку выкрикивал:

    -  Я  близко,  близко,  близко!  Ты умрешь,  умрешь,  умрешь!  Я

Хваткий,  самый быстрый  из гончих!  Догоню тебя в два счета,  рыжая

бестия! Прокушу горло, и брызнет лисья кровь! Кровь, кровь, кровь! Я

Хваткий, Хваткий, Хваткий!

    -  Хваткий,  Хваткий,  Хваткий,  -  подхватили  его  крик другие

собаки. - За ним,  за ним,  за ним! Вон она, вон она, вон она! Будет

потеха! Кровь, кровь, кровь!

    "Напрасно разоряетесь", - подумала лисица.  Но ужас и отчаяние с

каждой минутой все сильнее овладевали ею. И все же, преодолевая боль

и слабость,   она заставляла себя бежать.  Нельзя сдаваться,  нельзя

терять надежду.  Скольким лисам удавалось спастись в самый последний

момент благодаря случаю!

    Коровы, забеспокоившись, принялись медленно бродить туда-сюда по

полю.  Это немного задержало всадников,  но не собак. О-ха казалось,

что  она  уже ощущает  их  горячее дыхание.  Добежав до рощицы,  она

бросилась в самую гущу зарослей, не обращая внимания на колючие шипы

терновника,  которые вцепились в ее мех. С трудом продравшись сквозь

заросли,  она оказалась на другом участке поля.  На дальнем его краю

раскинулся  лагерь бродячих цыган.  Лисица кинулась  в  самый центр,

проскочив перед носом  у  шотландской овчарки,  спящей возле костра.

Собака мгновенно проснулась  и хотела броситься в погоню,  но тут на

нее  вихрем  налетел  неистовый  Хваткий,    и   шотландская овчарка

повалилась  на  землю вверх тормашками.  Предводитель стаи гончих  и

ухом не повел - он не собирался церемониться ни с цыганами,  ни с их

зверьем.

    Что до цыган, то они, высунувшись из своих обшарпанных фургонов,

приветствовали  лисицу  одобрительными  возгласами  и  даже пытались

задержать собак.   Но  тут подоспели всадники.   Они злобно залаяли,

наскакивая   на   своих бродячих человечьих собратьев  и  размахивая

хлыстами.  Вспыхнуло несколько драк, однако Хваткого человечья свара

не отвлекла  - он по-прежнему был на хвосте у лисицы,  и большинство

собак следовало за своим вожаком.

    О-ха добежала до опушки леса. Когда она оказалась под деревьями,

до нее донесся знакомый голос:

    - Живо сюда, на эту ветку. Я их отвлеку.

    Это был А-хо. Ее муж.

    Лисицу  не  понадобилось долго упрашивать.   Она  подскочила  и,

вцепившись в толстую ветку, прижалась к стволу дерева.

    А  в  подлесок,  оглушительно вопя,   уже  ворвался Хваткий.  Но

отважный  лис  немедля выскочил из своего укрытия и бросился в чащу,

уводя за собой погоню.

    - Не волнуйся! - крикнул он,  обернувшись на бегу. - Я свеж, как

маргаритка. Оставлю их с носом! Встретимся в норе.

    "Беги же,  беги! " - молила она,  тяжело переводя дух и с трудом

удерживаясь на ветке.  Несколько собак заметались у подножия дерева,

пожирая  лисицу  свирепыми  взглядами.    Но   тут  впереди раздался

призывный крик Хваткого,  охрипшего  от  ярости  и  напряжения.  Псы

послушно устремились  за своим предводителем.  Потом мимо пронеслись

всадники,  подбадривая отставших собак.  Охотники и не заметили, что

гонятся теперь за другой жертвой. Вскоре звуки охоты растаяли вдали.

Только теперь О-ха отдала себе отчет в том, что произошло.

    Сказать,  что она тревожилась,  означало не сказать ничего. Душу

ее по-прежнему сжимал ужас,  но теперь она боялась не за себя,  а за

А-хо. Конечно, приказав ей вскочить на ветку, он держался так, будто

ему   все  нипочем  и  ему каждый день приходится уходить  от  своры

рассвирепевших  собак.    Но   ее   не   проведешь,   она  явственно

почувствовала исходивший от него запах страха.  И она не сомневалась

- ему будет так же туго, как и ей. Но все же О-ха гнала прочь дурные

предчувствия.  Не таков А-хо, чтобы достаться собакам. Уж если кто и

способен их провести,  так это он,  ее муж,  умнейший среди лис. Ему

знакомо каждое дерево,  каждый кустик  в округе,  и он знает столько

хитростей и уловок.  Наверняка он придумает, как ускользнуть от этих

недоумков  -  Хваткого  и  его шайки.  Никакой испуг не помешает ему

пустить  в  дело свою хитрость и изобретательность.  Так успокаивала

себя  лисица,   ожидая,  пока усталость отпустит  ее  и  она  сможет

вернуться в нору.

    Немного отдохнув,   она  спрыгнула  на землю и отправилась через

чащу  к  вершине холма.  О-ха принюхалась  к  запахам,   что  принес

Завывай,  -  ни один из них не говорил об охоте,  о близости собак и

людей.  Ни одного тревожного звука не донеслось до ее ушей.  Похоже,

кошмар кончился, с облегчением подумала лисица. А-хо сказал, что они

встретятся в норе,  и О-ха неспешно направилась через с в о й к Лесу

Трех Ветров.  Мир вокруг,  казалось,  тоже успокоился и уже забыл об

орде  жестоких  дикарей,   с  криками мчавшихся через поля  и  леса,

дикарей, влекомых неутоленной жаждой крови.

    На  опушке  Леса Трех Ветров ветер принес лисице предупреждение.

Она замедлила шаг и насторожила уши. Вскоре до нее донесся тревожный

звук,   а  мгновение спустя  она различила его - лязганье металла по

камням.  Идти дальше было нельзя.  Вокруг  ее  норы возились люди  с

лопатами.  Они решили закопать нору,  чтобы лишить лис спасительного

убежища. О-ха сразу поняла это.

    -  Да  наплевать,  -  тихонько пробормотала лисица.  - Мы с А-хо

другую выроем.

    Тут она вспомнила,  что сейчас,  зимою,  промерзлая земля тверда

как камень.

    - Или пустую найдем, еще лучше этой.

    "Дом  -  это ерунда,  - внушала себе лисица. - Глупо сокрушаться

из-за  дыры   в  земле.  Конечно,  зимой  не  так-то просто отыскать

свободную  нору,    но   вдвоем  с  А-хо  мы  обязательно что-нибудь

придумаем".

    О-ха вернулась назад,   в  высокие травы,   и притаилась там,  с

безопасного расстояния наблюдая,   как люди суетятся вокруг ее норы.

Слабое зрение лисицы было  ей  плохим подспорьем,   но  слух и чутье

помогали ей понять, что происходит.

    Странно,   что  они возятся  с  норой  так долго,  подумала она.

Похоже,  они перелопатили всю землю вокруг - она ощутила запах сырой

глины.  Это было подозрительно, очень подозрительно. "Да ведь они не

закапывают нору,   а наоборот,  раскапывают ее", - внезапно дошло до

лисицы,   и дрожь сотрясла ее тело.  Лишь одно могло заставить людей

взяться  за такую хлопотливую работу:  они знали,  что там,  в норе,

скрывается лиса.

    При мысли,  что в норе А-хо, во рту у лисицы пересохло. Но разве

мог он вернуться так быстро?  Да, мог, призналась она себе. Внутри у

нее засосало.  "Пока не стоит отчаиваться, - твердила про себя О-ха.

- Может, люди наткнулись на нору совершенно случайно, и им взбрело в

голову, что там прячется лиса. Ведь всем известно, двуногие твари не

отличаются сообразительностью и готовы гнуть спину,  ни в чем толком

не убедившись. Делать-то им нечего".

    Вдруг  звяканье  металла  о  твердую землю стихло,   на  секунду

воцарилась тишина.   А  потом довольный людской  рев  сотряс воздух.

Забыв  об осторожности,  О-ха вскочила и увидела А-хо - его извлекли

за хвост  из  разрушенного убежища.  Лис,  схваченный сильной рукой,

беспомощно  болтался   в   воздухе,   тщетно  пытаясь извернуться  и

вцепиться  врагу   в   запястье.    В   ноздри  О-ха  хлынул резкий,

пронзительный запах - запах ужаса.

    А-хо!  А-хо!  Запах туманил  ей  мозг.  Лисица металась в траве,

зная,  что ничем,  ничем не может помешать мучителям.  Правда, у нее

мелькнула отчаянная мысль  -  броситься прямо  на человека,  который

схватил ее мужа.  Может, тогда А-хо удастся вырваться и спастись. Но

лисья природа запрещала ей поступать так, ведь открытое нападение на

людей  не в повадках диких животных.  Разумеется,  загнанная в угол,

лисица могла кинуться на человека,  и все же инстинкт,  заставлявший

держаться  от  людей подальше,  всегда сохранял  над  ней неодолимую

власть.  Оставалось одно - затаиться,  припасть к земле и наблюдать,

как убийцы терзают А-хо. Беспредельное отчаяние овладело ею. Наконец

она  почувствовала,   что  это зрелище выше  ее  сил,   и  собралась

броситься наутек, чтобы, обезумев от горя, мчаться не разбирая пути.

И  вдруг душераздирающий вопль  -  она  не  узнала голоса А-хо,   но

догадалась, что это кричит он, - заставил ее окаменеть. Она увидела,

как один  из  охотников высоко занес лопату  и с размаху опустил ее.

Раздался звук,  леденящий кровь звук.   Он напоминал скрежет железа,

вонзившегося  в  дерн.   Но  О-ха поняла  - все кончено.  Ни единого

вскрика  не вырвалось больше из груди А-хо.  До лисицы донесся запах

крови,  и,  не помня себя,  она кинулась прочь.  В горле у нее стоял

душный комок.

    Остаток  дня О-ха провела в полном смятении.  Затуманенный горем

разум  не  позволял ей осмыслить случившееся,  поверить в очевидное.

Мысль  о  том,   что  А-хо мертв,  была  так невыносима,  что лисица

противилась ей всей душой. Да, она была у норы, она видела, слышала,

ощущала и все же не могла признать,  что стала свидетельницей гибели

мужа.   До самых сумерек лисица лежала в траве,  пытаясь собраться с

силами.   Чтобы  заглушить  сосущий  голод,    она  пожевала мерзлых

кореньев.  Казалось,  с тех пор, как она лакомилась кроликом, прошла

целая вечность.

    Когда темнота спустилась  на землю,  лисица вернулась в Лес Трех

Ветров.    До   нее   не  донеслось  ни  единого звука  или  запаха,

предупреждающего  о  близости человека,   и  она направилась к своей

разрушенной норе.

    Люди лишили  ее  жилища.   Вся  земля вокруг была вздыблена,  на

темных прелых листьях валялись комки смерзшейся глины,   а  на месте

узкого  лаза  зияла огромная яма.   С  содроганием О-ха заметила  на

узловатых корнях дуба бурые пятна запекшейся крови.

    Нутро   ее   болезненно  сжалось.    Она   не  могла больше себя

обманывать. Горе обожгло ее, как огонь.

   

- А-хо! - с дрожью в голосе позвала лисица.

    В ответ лишь ветер вздыхал в ветвях деревьев.

    - А-хо, откликнись, умоляю! Зачем ты пугаешь меня?

    Пара лесных голубей,  громко хлопая крыльями,  поднялась с ольхи

на опушке.

    - А-хо! А-хо'

    Она звала до хрипоты,  зная, что он уже никогда не ответит. Люди

отняли у него жизнь. И даже тело его они зачем-то унесли с собой.

    Вдруг  в  душе  ее  вспыхнула надежда:  а что,  если ему удалось

вырваться  и убежать?  Может,  он спрятался в лесу и сейчас ждет ее!

Почему она решила,  что здесь,  на земле, темнеет его кровь? Разве в

лесу нет других зверей? А что, если А-хо ищет ее, тревожится, думая,

что она попалась в руки охотников?

    - А-хо! Ты слышишь меня? - крикнула она в темноту. - Со мной все

в порядке. Я жива-здорова. Они меня не поймали.

 

    Потом О-ха легла  и стала ждать.  Она решила - не к чему рыскать

по полям и лесам.  Если она останется на месте,  А-хо обязательно ее

отыщет.

    Всю долгую ночь лисица ждала,   всю долгую ночь надеялась.  Лишь

когда забрезжил рассвет, надежда ее погасла. Она поняла, что никогда

больше не увидит своего мужа. Одинокий ястреб пролетел над лесом, он

снижался и снижался,  едва не касаясь земли. Ястреб долго кружил над

склоном,  где затаилась О-ха. Казалось, лес отталкивает хищную птицу

и земля не позволяет ястребу коснуться своей поверхности.

    Небо  залилось предрассветным багрянцем,   и  тут  из  полумрака

появилась лиса.   То  был  не  зверь из плоти и крови,  но дух,  над

головой которого сияло прозрачное белое пламя.

    Лисий дух,  чуть помедлив  у  опушки Леса Трех Ветров  и  бросив

взгляд на О-ха, продолжил свой путь.

    Изнуренная,  разбитая горем, лисица вскочила и поспешила за ним.

Дух  повел   ее  через поля,   к  усадьбе  за  фермой.   Там  висело

искромсанное тело А-хо,   ее мужа.  Кусок проволоки обвивался вокруг

его шеи. Завывай тихонько покачивал мертвого лиса на своих невидимых

руках.  Люди привязали убитого зверя  к  изгороди,  превратив  его в

х а н ы р,  падаль.   Как  видно,  они хотели предупредить всех лис,

живущих в округе, - скоро им конец.

    -  Он  ведь убежал от охотников.  Он был очень умным лисом,  мой

А-хо, - сообщила О-ха лисьему духу.

    Призрак устремил на нее безучастный взгляд.

    -  Да,  - подтвердил  он,  - А-хо убежал от охотников.  Что было

дальше,  ты знаешь сама.  Конюхи с фермы увидели, как он скользнул в

нору,  вырыли  его  и убили лопатами.  Потом они принесли его сюда и

бросили собакам.

    - А хвост? Где его хвост?

    - Хвост они отрезали первым делом.  Знаешь, как называется лисий

хвост на языке охотников? Труба. Это их главный трофей.

    О-ха  не  сводила глаз с того,  что осталось от ее мужа.  Совсем

недавно  они  лежали  бок о бок в норе и от его тела,  полного жизни

тела,  исходило тепло.   А  теперь  его  шкура превратилась в рваную

тряпку, перепачканную запекшейся кровью. Глаза остекленели и смотрят

на  нее  безучастнее и равнодушнее,  чем глаза лисьего духа.  Где же

взгляд,  сверкающий радостью взгляд,  которым он всегда встречал ее?

Нет, это не А-хо. И все же лисица обратилась к призраку:

    - Неужели он так и останется висеть здесь?

    - Ты не можешь его снять?

    - Боюсь, что нет. Он слишком крепко привязан.

    - Ничем  не могу помочь.  Мы,  духи,  состоим из света и тумана,

мечтаний  и  снов,  сказаний  и  песен и не обладаем телесной силой.

Понимаешь?   Я дух,  который отводит живых к мертвецам.  Вскоре сюда

явится еще один - он проводит твоего мужа в Дальний Лес.

    И  прямо  на  глазах потрясенной лисицы  дух  обернулся облачком

тумана и рассеялся,  а пламя, прозрачное белое пламя, превратилось в

тысячу искр, которые дождем упали на траву.

    Оставшись одна,  О-ха начала ритуальное действо,   для  которого

лисий  дух  и привел ее к телу А-хо.  Она завела песнь,  исполненную

тайного,   сокровенного  смысла,    и   принялась  цепочками  следов

вычерчивать  вокруг  висящего  тела символические изображения.   Для

всех,  кроме лис,  эти рисунки были лишь путаницей следов в пыли, но

любой   из   детей Хитроумного племени сразу сказал  бы,   что здесь

изображены  четыре великих ветра:  Завывай,  зимний ветер,  Запасай,

осенний, Ласкай, летний, и самый сумасбродный, самый непредсказуемый

из ветров,  тот,  что дует со всех сторон, дикий, неистовый Загуляй.

Он прилетает  в  месяц появления потомства,  шумит и буянит в кронах

деревьев.  Потом лисица пометила землю около тела  - люди не увидели

бы  ее  меток,  лишь ощутили бы резкий,  неприятный запах.  Закончив

приготовления,  О-ха приступила  к  ритуальному танцу:  поочередно с

трех сторон,  из трех углов,  посвященных трем ветрам, она двигалась

по направлению к телу А-хо, то приближаясь к нему, то отступая. Лишь

угла,   где изображен был буйный Загуляй,  лисица избегала.  Так она

отвлекала безумный дикий ветер,  прогоняла  его  прочь.   Три других

ветра должны были привлечь  к  телу А-хо лисий дух,  который отведет

его в Дальний Лес.  Туда, в землю обетованную, духи людей не в силах

проникнуть.   Лисы обретают  там  упокоение,  забывая  о  Неизбывном

Страхе.  Дальний  Лес  -  это то самое место,  где умерший зверь жил

прежде,    со   знакомыми  рощицами,  укромными ложбинками,  густыми

зарослями, прозрачными ручьями и приветливыми полянками. Но лес этот

раскинулся по ту сторону смерти. Этот лисий рай лишь призрачная тень

возлюбленного края,  место, недоступное ужасам и опасностям, которых

так много в мире живых.

    А-хо обрел покой,   он  отправился туда,   где  царят счастье  и

безмятежность, но она осталась в одиночестве.

    О-ха бросила прощальный взгляд  на  того,   кто был ее мужем,  и

направилась  к  Лесу Трех Ветров.  По пути она немного задержалась в

поле,  чтобы погрызть мерзлой капусты. Мысль о том, как же ей теперь

быть,  ни на секунду не отпускала лисицу.  У нее не было норы,  и ей

негде было укрыться. Некому было помочь ей отыскать новое жилище. Ни

мужа, ни дома, лишь детеныши, которые ждали своего часа внутри нее.

    - Нет, так не годится, - сказала вслух О-ха, пытаясь ободриться.

- Я сама о себе позабочусь.

    К тоске по А-хо примешивался страх за будущих детенышей.

    - Моим лисятам нужен дом, и он у них будет, - решительно заявила

лисица.

    Первым делом  она  отправилась  на поиски лиса-философа по имени

А-конкон.   Он  славился своей мудростью  и глубиной суждений.  О-ха

надеялась - он поможет ей дельным советом,  подскажет,  как отыскать

нору.  Встретиться с А-конконом оказалось не просто:  у него не было

постоянной норы и он кочевал по лесу.  Когда же лисица наконец нашла

его,   он  прочел  ей  наставление о том,  что смерть - это истинная

радость для духа.

    - А-хо сейчас лучше, чем нам, - изрек лис-мудрец. - Он счастлив,

поверь.

    -  Да,   я знаю,  - согласилась лисица. - Знаю,  он отправился в

Дальний Лес,  край,  где всем хорошо. Знаю, там ему будет лучше, чем

здесь.   И  все же мне грустно.  И оттого,  что он счастлив,  мне не

легче.  Сама  не разберусь почему.  Если земля по ту сторону смерти,

где сейчас  мой А-хо,  действительно такое чудное место,  отчего мне

так тоскливо, скажи?

    А-конкон скрестил лапы и пристально взглянул ей в глаза.

    - Печаль  -  странное чувство,  - произнес он. - Мы грустим не о

том,  кого нет больше рядом,  мы грустим о себе.  Грустим о том, что

остались одни.

    - Ты хочешь сказать, печаль по умершим - это просто себялюбие?

    - Отчасти  да.   Но все не так просто.  Утрата поднимает в наших

душах целую бурю. Нам кажется, что мы обижали того, кто нас покинул,

и  мы горько корим себя за это Упрекаем себя за то,  что были к нему

несправедливы. Порой даже внушаем себе, что виноваты в его смерти.

    Про себя О-ха признала, что в словах старого лиса много правды.

    - Беда  в  том,   что  мертвые недосягаемы для нас,  мы не можем

поговорить  с  ними,  поделиться,  посоветоваться.   С этим-то нам и

тяжело смириться.  Главное,  не делай из своего А-хо кумира.  Он был

лис как лис, таких сотни, - в чем-то хорош, в чем-то плох. Таковы мы

все.  Частенько он поступал безрассудно,  опрометчиво, а то и просто

глупо.

    Вот   с   этим  О-ха никак  не  могла согласиться,   но  все  же

благоразумно придержала язык за зубами.

    -  Я  вот  что пытаюсь втолковать тебе.  Раз мы верим,  что А-хо

сейчас там,  где ему лучше,  тосковать не к чему. Борись с печалью и

продолжай жить.

    - Почему  ты сказал - "раз мы верим"? - горячо возразила О-ха. -

Я не верю, я знаю. Я сама видела лисий дух, и он сказал мне...

    - Да, ты видела его сама. Ты, и никто другой. Пораскинь мозгами.

Если  мы  верим  во  что-нибудь всей душой - а в Дальний Лес все мы,

лисы,   верим именно так,  -  нам ничего  не  стоит увидеть желаемое

наяву. Особенно когда рассудок наш сломлен горем.

    - Ты хочешь сказать, лисий дух мне померещился?

    - Вполне возможно.   А  может,   и не померещился.  На свете нет

ничего невозможного.  Возможно,  Дальний  Лес существует не только в

наших мечтах. Одно лишь невозможно в этом мире - определенность.

    - Спасибо, - холодно сказала лисица. - Спасибо на добром слове.

    -  Всегда   рад   услужить.   Конечно,  ближайшие месяц-два тебе

трудновато  будет  меня  отблагодарить.   Какая  сейчас охота,  горе

одно...   Но  надеюсь,  когда потеплеет  и тебе подвернется неплохая

добыча, ты обо мне не забудешь.

    Напоследок лисица еще раз спросила его насчет норы,  но А-конкон

лишь пренебрежительно сморщил нос.

    - Житейские заботы  не по моей части.  Я могу помочь твоей душе,

но не телу. Тут уж сама разбирайся. Кстати, по моему разумению, нора

- совершенно излишняя роскошь.

    Хотя А-конкон  и обманул ее ожидания,  разговор с ним пошел О-ха

на пользу. Своими никчемными рассуждениями он до крайности рассердил

ее,    а   как  известно,  гнев обладает способностью подавлять  все

остальные чувства.  Этому старому болтуну, конечно, нора не нужна, а

каково ей в ее положении!  Немного позднее О-ха пришло в голову, что

А-конкон нарочно стремился разбудить  в ней злость.  Злость прогнала

апатию, и лисица энергичнее принялась за поиски дома.

 

    Да, решила она, видно, не зря А-конкон слывет мудрецом. Впрочем,

с  ней  он малость перемудрил,   так  что усилия его едва не пропали

втуне.

    В  эти  печальные  дни  у О-ха возник замысел,   для лисы весьма

трудноисполнимый.  Она начала сочинять песню,  посвященную погибшему

А-хо.  Первая строчка родилась  у  нее в голове сразу - "Ты пришел и

ушел,  как приходит весна".  Но дальше пошло хуже,  и в конце концов

она решила оставить поэтические опыты:   они  поглощали ее целиком и

даже  во  сне  ей  не было покоя.   А  сейчас у О-ха хватало других,

насущных забот.  Жаль,  конечно,   что  не удалось увековечить А-хо,

сокрушалась лисица.  Сочини она песню,  ветер разнес бы ее повсюду и

память об А-хо жила бы до скончания мира,  как горы,  скалы и камни.

О-ха бы пела,  и ветер вторил бы ей,  завывая в тростниках,  играя в

ветвях деревьев, носясь между людскими домами.

    Но работа  над  песней шла мучительно медленно,  а О-ха не имела

возможности посвятить себя творчеству без остатка - она искала новую

нору, тревожилась о будущих детенышах. Да и боль утраты не оставляла

ее   и  не ослабевала.   Как  ни странно,  печаль  не  облегчала  ее

поэтических  усилий.   Напротив,   горечь вытравляла воспоминания  о

счастливых днях,  проведенных вместе с А-хо, о поре их любви. Лисица

чувствовала,   что душу ее,  словно ледышка,  холодит обида на А-хо,

который  ее  покинул,  ушел  от  нее навсегда.  Умом  она понимала -

обижаться неразумно, несправедливо, но все же ледышка не таяла. А-хо

ни в чем не был виноват перед ней,  она понимала это, но сердцу, как

известно, не прикажешь.

 

 

 

    ГЛАВА 5

 

    Над Лесом Трех Ветров разразилась гроза.  Свинцовые потоки дождя

обрушивались на землю,  едва не ломая молодые деревца. Тонкие слабые

стволы пригибались к земле, словно косматые черные тучи наваливались

на   них   всей своей тяжестью.  Казалось,  гигантские боги-козероги

сражаются в вышине,  глаза их сверкают яростью, они наскакивают друг

на друга,  сотрясая небеса.  Бездомная лисица бродила  по  лесу,  не

замечая проливного дождя,  вспышек молнии и раскатов грома.  Но хотя

оцепеневшая  от  горя О-ха не обращала внимания на погоду,  ненастье

затрудняло ее поиски.

    Целыми днями О-ха рыскала по лесу, надеясь найти пустую нору или

любое другое укромное местечко, которое могло бы стать домом для нее

и  для  будущих детенышей.  Наконец  она обнаружила нору на северном

склоне,   но  выяснилось,   что  там уже живет лиса-б о б ы л и х а.

Хозяйка  норы,   раздражительная  старая лисица,  отнюдь  не  горела

желанием делить кров с будущей матерью.  Когда О-ха сунулась в нору,

б о б ы л и х а сразу оскалила зубы,  предупреждая,   что непрошеной

гостье лучше убраться восвояси.

    -  Да  что  у тебя,  сердца нет! - воскликнула молодая лисица. -

Подумай только,  мужа моего убили,  нору нашу разорили.   Мне голову

негде приклонить. А моим лисятам никак нельзя без дома.

    -  Это  верно,  сердца у меня нет, - фыркнула б о б ы л и х а. -

Еще бы,  при такой-то жизни.  Нашла чем пронять - мужа у нее, видите

ли,  убили. Да я и не помню, когда в последний раз подпускала к себе

лиса. Была нужда водиться с этим грязным неотесанным сбродом.

    У О-ха не было ни душевных, ни физических сил вступать в схватку

со злобной старухой.  Понурившись, она ушла прочь ни с чем. Когда на

небе  взошла  луна,   лисица  отыскала  огромный   дуб  и свернулась

клубочком между его корнями. Там было холодно и сыро, к тому же О-ха

не давала покоя мучительная мысль:  если  она  в ближайшее время  не

найдет надежное жилище, ей не сохранить своих детенышей. Холод резал

ее,  как нож. Шел снег, и с тех пор, как сгустилась темнота, Завывай

все набирал силу.

    "Настанет день, - думала О-ха, - когда мы,  лисы,  поквитаемся с

людьми   и  собаками.  Настанет день,  когда  они  отплатят  за  все

причиненное нам зло".  Мечта согревала ей душу,  но тело по-прежнему

дрожало от холода.  Она и сама знала,  что попусту тешит себя,  ведь

уже ничего нельзя исправить,  нельзя вернуть А-хо.  Гнев захлестывал

ее горячей волной,  но,  как это часто бывает, оставался бесплодным.

Конечно,   она  всегда будет помнить А-хо  и  никогда не простит его

убийц, но попытайся она действительно отомстить своим врагам, это не

вернуло бы погибшего лиса, а ей самой скорее всего стоило бы жизни.

    При первых проблесках рассвета лисица встала,  стряхнула  с шубы

снег  и  побрела  к  опушке леса.  Там она раскопала мерзлую землю и

стала  искать  червей.   Потом наткнулась  на  гнилое бревно,  кишмя

кишевшее мокрицами,   и  принялась жадно пожирать  их,   проглатывая

вместе  с кусочками влажной древесины.  Немного подкрепившись,  О-ха

полизала мокрую  от  талого снега траву  и вновь пустилась на поиски

норы.

    Ей казалось,   лес  полон острых углов и выступов.  В ярко-синем

небе  не  виднелось  ни облачка.  Даже солнце словно излучало холод.

Дрожа всем телом,  О-ха ковыляла по с в о е м у, вдоль канав и живых

изгородей.   Тут  ей встретилась лисья пара:  О-лан и А-лон.  Лисица

поделилась  с  ними своим горем.   Они объяснили,  что в их норе,  к

сожалению,   нет  свободного места.  Как и О-ха,  они в самом скором

времени ожидали появления потомства.

    -  Мы  бы рады тебе помочь,  - сказала О-лан. - Да только нора у

нас совсем тесная.  Земля  там  глинистая,  а ты сама знаешь,  зимой

глина   как  камень.   Там  не выцарапать даже ямку,  чтобы зернышко

спрятать,  не то что местечко для другой лисы. Нам обоим очень жаль,

поверь.

    - Послушай,  -  окликнул  ее  лис,  -  мне  тут кое-что пришло в

голову.   На  южном склоне холма Трех Ветров есть барсучий городок -

нор у них там хватает.  Может,  они согласятся тебя приютить?  Ты же

знаешь,  между нами,  лисами  и  барсуками,  существует договор  - в

случае крайней нужды делиться друг  с  другом жилищем.  Скорее всего

они потребуют,  чтобы  ты отдавала в их кладовую часть своей добычи,

ну так ведь тебе сейчас выбирать не приходится...

    - Думаешь, они пустят меня к себе?

    - Попытка не пытка.  Один из моих братьев как-то жил в барсучьем

городке. И ничего, ладили. А еще был у меня приятель, так он даже...

    -  А-лон!   -  позвала лиса жена.   Как  видно,   ей  не слишком

нравилось,   что  муж  так  долго разговаривает  с  одинокой молодой

лисицей.

    - Удачи тебе! - пожелал на прощание лис.

    -  Спасибо.   Наконец-то  получила  дельный  совет.  Если ничего

другого не подвернется, попробую сунуться к барсукам.

    Остаток  дня лисица провела в поисках,  на ходу подкрепляясь чем

придется.  В одной из канав она обнаружила ручей и утолила жажду.  И

на этот раз все ее усилия найти нору не увенчались успехом. К вечеру

она оказалась  на южной стороне леса и принялась высматривать вход в

подземный барсучий городок.  Под старым вязом она заметила ложбинку,

расчистила лапами снег  и  увидела лаз.  Набравшись храбрости,  О-ха

спустилась вниз,   в  темноту,   и  двинулась  по длинному коридору.

Сильный запах барсуков сразу ударил ей в нос, из ближайших спален до

нее доносился шорох. Барсуков О-ха не боялась, но все же здесь, в их

обиталище,  ей стало как-то не по себе.  Барсуки чрезвычайно сильные

звери, и, если ее вторжение придется им не по нраву, они расправятся

с  ней  в  два  счета.   А кто знает,  как они отнесутся к появлению

чужачки

    Она уже дошла до конца коридора, как вдруг из темноты послышался

вопрос на чужом языке, произнесенный грубым хрипловатым голосом:

    - Feond oder freond?

    Под землей было темно,  хоть глаз коли, но лисица не нуждалась в

свете,  -  как  и всегда,  она больше полагалась не на зрение,  а на

ощущение,  которое  и  сама  не  смогла  бы назвать и определить.  У

зверей,   живущих   в   норах,    это   ощущение  совершенствовалось

тысячелетиями.  О-ха ничего  не  различала  в темноте,  но она сразу

поняла - перед ней крупный, матерый барсук-самец.

    - Я лиса, - ответила она,  хотя и не разобрала,  о чем спрашивал

барсук. - Я...  У меня нет дома,  и вот... Люди зарыли мою нору, и я

подумала...

    - Чего,  чего?  -  пророкотал хозяин. - Людя зарыли?  Э,  да это

лиса. Заблудилась, что ль?

    - Нет,   я  искала ваш городок.  Хотела спросить,  может,  у вас

найдется для меня местечко? Лишняя спальня? А то мне негде жить.

    - Ага,  ясно. Лиса есть, норы нет, - проворчал барсук. - Места у

нас полно.  Хочешь здесь жить, да? Погоди тут. Спрошу у других. Пока

не входи.

    - Хорошо, хорошо. - О-ха вздохнула с облегчением.

    Послышалось шарканье тяжелых лап,   и  наступила тишина.  Спустя

некоторое время звуки и запахи сообщили ей, что барсук вернулся. Она

уже успела немного привыкнуть  к  чужому жилищу  и  чувствовала себя

увереннее.

    - Наши говорят,  оставайся,  коли хочешь. Только шуметь - ни-ни.

Будешь тише воды,  ниже травы. Пойдем, покажу тебе твою спальню. Это

выше.

    - Я так тебе признательна, - начала было лисица.

    Но барсук грубовато оборвал ее:

    - Пошли, пошли.

    Барсук повел О-ха  по коридору наверх,  в отведенную ей спальню.

Оказавшись  в  новом жилище,  лисица сразу почувствовала,  что здесь

просторно и сухо, а на полу лежит мягкая подстилка. Прежде всего она

пометила спальню,   не  обращая внимания  на  неодобрительный взгляд

барсука, а потом растянулась на подстилке из травы и листьев

    Подобно  всем лисам,  весьма аскетичным  и  не требовательным  в

убранстве жилища,  О-ха не нуждалась в такой роскоши, как подстилка,

но сейчас теплая постель пришлась измученной лисице весьма кстати  -

глаза ее закрылись,  едва голова коснулась натруженных лап. Издалека

до нее донесся голос барсука:

    - Выходи через верхний ход. В мой больше не лазь.

    И О-ха провалилась в сон.

 

    Наутро,   не открывая глаз,  она вытянула лапу,  чтобы коснуться

А-хо.  Сквозь дрему она недоумевала, почему не чувствует его запаха.

Недоумение возросло, когда она поняла, что лежит в незнакомой норе.

    - А-хо! - испуганным шепотом позвала она.

    Где   же   он?  Может,  спозаранку отправился  на  охоту,  чтобы

порадовать ее кроликом или каким-нибудь другим лакомством? Но почему

тогда  она не ощущает запаха его меток?  Почему бесследно улетучился

аромат его теплого, сонного тела?

    И куда она попала? Что это за нора?

    Растерянная,  сбитая с толку, лисица принялась обшаривать нору в

поисках мужа  - ей казалось,  она все еще спит и видит страшный сон.

Будь здесь А-хо, он сразу разогнал бы этот кошмар.

    И вдруг она вспомнила все,  что случилось за эти два дня: охота,

разрытая нора,  лисий дух,  мертвое тело А-хо,  висящее на изгороди.

А-хо больше нет.   Он никогда не вернется.  И чувство утраты,  более

острое,  чем раньше,  пронзило ее.  Тоска навалилась такой тяжестью,

что   у  лисицы перехватило дыхание.  Страдания души  во  много  раз

мучительнее,  чем самая сильная телесная боль. Против этих страданий

нет никаких лекарств,  кроме времени.  Тому, кто сражен печалью, она

кажется неизбывной.  Тоска парализует дух,  лишает сил.  Тело живет,

двигается,  но дух, сломленный отчаянием и безнадежностью, застывает

в изнеможении.

    Весь долгий вчерашний день лисица бродила по лесу, ни на секунду

не забывая о смерти А-хо, ни на секунду не отдыхая от саднящей боли.

Но забыть  о  своей потере  и вдруг,  проснувшись,  вспомнить о ней,

пережить заново было  еще  страшнее.   Она  знала - ей предстоит еще

много,  много подобных томительных пробуждений,  ей показалось,  что

мучения ее будут длиться вечно и не ослабеют никогда, сколько бы зим

и лет ни минуло.

    С тяжелым сердцем она отыскала коридор,  которым вчера провел ее

барсук, и уже собиралась двинуться наверх, как вдруг на ум ей пришло

предостережение хозяина.  Этот путь  ей  запрещено использовать.   В

дальнем  конце спальни оказалось  еще  одно,  более узкое отверстие;

протиснувшись  в  него,  О-ха оказалась в длинном коридоре,  куда не

выходили другие спальни.   Она  выбралась  из барсучьего городка и в

последний  раз  отправилась  к  гиблому месту,  где оборвалась жизнь

А-хо.   О-ха  решила больше  не  возвращаться сюда:  вновь  и  вновь

пересекая тропу смерти,  лишь попусту растравляешь себя.   К тому же

это опасно.  А ей надо беречь своих будущих детенышей, ее долг перед

ними важнее всего, важнее тоски и печали.

    Поселившись  в барсучьей колонии,  О-ха старалась сталкиваться с

хозяевами как можно меньше, да и те явно не горели желанием общаться

со своей соседкой.  Встречаясь с барсуками,  она приветливо кивала и

здоровалась,   и  на этом все общение кончалось.  Но как-то вечером,

когда О-ха собиралась  на  ночной промысел,  в ее спальню просунулся

барсук - тот самый,  что позволил ей жить в городке.  Она уже знала,

его зовут Гар.

    - Пришел узнать, как ты? - произнес он, поудобнее устраиваясь на

полу.

    - Хорошо, - ответила лисица. - Правда, мне немного одиноко.

    - Ясно,  ясно. С лисом твоим случилось неладное. Я помню. Уж эти

мне  людя!   -   И   в   подтверждение  своего  нелестного мнения  о

человеческой породе барсук громко щелкнул зубами. - Мы,  барсуки, их

не трогаем.  Зла им не делаем. А они как-то подослали сюда пса. Так,

слабак,   недомерок.   Я  ему задал  -  ха!  -  И  Гар  обнажил свои

устрашающие клыки.

    У О-ха от изумления глаза на лоб полезли.

    - Неужели ты справился с собакой?

    - Делов-то.  Задал ему трепку. Летел отсюда впереди собственного

визга,  бедолага.  Мы,  барсуки,  очень сильные. И появились на этой

земле давно, очень давно. Людей не трогаем, нет. А они любят убивать

барсуков. Нечасто такое случается... но случается.

    - Лисы тоже очень давно появились  на  земле.  И люди преследуют

нас с сотворения мира. Не знаю почему.

    - Быстро бегаете,   вот почему.  Людя тоже любят бегать - бегут,

бегут, гонятся за кем-нибудь. Непонятно, зачем им это надо. Чокнутые

они.  Кто их разберет.  Бывает, вынесут на лужайку перед своим домом

еду.  И ждут,  чтобы мы пришли.  Глазеют из окон.  Глядите, глядите,

барсук ест! А что, по-ихнему, нам с едой делать - играться? - Барсук

презрительно фыркнул.  -  Гар-то плевал  на  них.   У  него-то здесь

хватает силы.  -  И барсук склонил голову,  указывая на свою могучую

грудь.  - Шкуру старины Гара людя могут заполучить,  а душу - ни-ни.

Душа останется с ним.

    Старый барсук понравился лисице.  Оказалось,   они  сходятся  во

мнениях. Как и лисы, Гар верил, что после смерти попадет в иной мир,

где живут души зверей.

    -  Ты  вот  что  сделай, - задумчиво произнес Гар. - Отправляйся

бродить по свету. В пути всего насмотришься. Всякой красоты. Больших

холмов,  широких долин,  быстрых рек. Мир, он большой. Увидеть мир -

это здорово.

    - Не хочу я никуда идти, - возразила лисица. - Останусь там, где

родилась.  Может, кому-то скучно в нашем лесу, а мне здесь нравится.

Красоты и здесь хватает.

    - Ясно,  - не стал спорить Гар. - Знаешь,  я слыхал,  вы,  лисы,

можете кричать по-всякому.  Овцой блеять или вороной каркать. Правда

это?

    -  Да,  - подтвердила О-ха.  - Мы умеем подражать голосам других

зверей.

    - Ну, покажи-ка. Крикни птицей.

    О-ха решила не ломаться и несколько раз чирикнула.

    - Ха. Ей-ей, похоже на пичугу. А теперь овцой.

    О-ха жалобно заблеяла, точно ягненок, зовущий мать.

    - Ха, здорово. Ей-ей, вы, лисы, и правда мастера.

    - Un lag u, - раздался недовольный голос из соседней спальни.

    - Что случилось? - обеспокоенно спросила О-ха.

    - Да так,  ерунда.  Просит потише.  У нас не любят, когда шумят.

Ничего,  поболтаем тихонько. Громко нельзя. Не бойся, все нормально.

Поговорим еще. Я кой-чего узнаю о лисах. А ты о барсуках. Слышишь, а

ты как думаешь, отчего людя невзлюбили вас, лис? Оттого, что бегаете

быстро?

    - Думаю,   то  есть так мне говорили родители,  когда я была еще

лисенком,  люди возненавидели нас,  потому что мы частенько крадем у

них цыплят.

    - Вот так.  Съедаете цыплят раньше,  чем людя сами сожрут. Ясно,

каждому охота съесть цыпленка. Так вот почему людя ненавидят лис.

    Насчет того, что каждому охота съесть цыпленка, О-ха была вполне

согласна со старым барсуком. Она знала также - вражда между людьми и

лисами  возникла много веков назад  и  не прекратится  до  скончания

мира.

    -  А  все  же, - продолжал Гар, - не все людя ненавидят лис.  Не

все,  нет.  Знавал я одного лиса,  он жил с людьми. Долго жил. И они

его не убили.  Только те людя,  что на лошадях, людя с ружьями, - не

любят лис.

    - А других мне что-то не встречалось, - мрачно заметила лисица.

    -  Нет,    в  мире полно всяких разных людей.   И  вообще всяких

разностей. Отправляйся в путь - увидишь сама.

    - Не хочу я никуда идти, - отрезала О-ха.

    - Eall  ic waes mid sorgum godrefed, - произнес барсук,  цитируя

какую-то барсучью пословицу  на  своем родном языке,  непонятном для

лисицы. - Грустно,  грустно. - Он вздохнул. - Ну,  мне пора.  Славно

поболтали. В другой раз поболтаем еще.

    Лисица ничего не видела в темноте,  но слышала,  как он поднялся

и,   тихонько  пофыркивая,  направился  по  коридору  к  собственной

спальне.

    Потом она уснула,  и снились ей люди - существа, которые внушают

лисам ужас,  уступающий по силе лишь Неизбывному Страху.  Неизбывный

Страх - это грозный призрак,  у которого тысяча имен и обличий, и ни

одно   из  них невозможно запомнить.  Белая Голова  с  безжалостными

челюстями  и  остекленевшими глазами,   не знающими сна.  Неизбывный

Страх скрывается там,  куда  не  проникает  ни  рассудок,   ни самые

сокровенные,  пророческие сновидения.  Даже храбрейший из храбрых не

может  без  содрогания представить  его отвратительные черты.  Много

веков назад,  в самом начале мира, Неизбывный Страх проник в глубины

сознания,  чтобы остаться там навсегда.  Порой он предстает на земле

во всем своем ужасающем обличье,  а потом вновь надолго исчезает,  к

великому облегчению всего лисьего племени.

    Как  ни странно,  когда О-ха вновь случайно столкнулась с Гаром,

он был так же неприветлив и немногословен, как и при самой первой их

встрече.  Словно не было между ними долгой дружеской беседы.  Лисица

догадалась:  разговорчивость накатывает  на старого барсука лишь под

настроение и это настроение посещает его крайне редко.

    Однажды вечером, выйдя на охоту, О-ха заметила в саду поблизости

от человеческого жилья старый заброшенный сарай.   Она обошла вокруг

ветхого строения,  выискивая,   нет  ли где следов или других знаков

недавнего пребывания людей,  и не обнаружила ничего, что могло бы ее

насторожить.   Внутри  сарая  хранились  металлические  инструменты,

покрытые ржавчиной  и опутанные кружевами паутины.  Сквозь щелястый,

прогнивший  пол  пробивалась трава.  Стекла в маленьком оконце давно

были выбиты,   и  весь сарай угрожал рухнуть.   В  одном  из уголков

примостилось гнездо черных дроздов  - верный признак того,  что люди

здесь не появляются.

    В последнее время О-ха  все чаще мучили опасения.  Она полагала,

что барсучий городок не лучшее место для ее детенышей, которые скоро

должны появиться  на свет.  Скорее всего барсуки не причинят лисятам

никакого вреда,  но,  когда речь идет о безопасности потомства, лисы

удесятеряют  свою  врожденную  осторожность,    и   О-ха  ничуть  не

отличалась от других матерей.  Этот сарай,  пожалуй, будет для лисят

более  надежным  пристанищем,   решила  она.  Между домом  и  сараем

пролегал  участок  шириной  примерно   в  три сотни ярдов,  поросший

высокой,   непримятой  травой.   Возможно,   обитатели  дома  совсем

одряхлели,  и сарай им больше не нужен. Есть здесь и еще одно важное

преимущество  -  обшарпанная дверь  до сих пор на запоре.  Сама О-ха

может проникнуть внутрь только сквозь узкое оконце.  Собаке вряд  ли

удастся втиснуться в такое маленькое отверстие, расположенное к тому

же высоко  над  землей.  Если  кто и потревожит ее здесь,  то только

белки, птицы и летучие мыши, но все эти твари ей не страшны.

    Лисица все больше склонялась к тому, чтобы переселиться в сарай.

    Но  до  поры до времени она продолжала жить в барсучьем городке.

Барсуки,  сами того  не  зная,  охраняли ее кладовые и тем приносили

лисице  немалую  пользу.   Как  и  все  лисы,  О-ха была чрезвычайно

запаслива,   и  в спальне,   где она хранила припасы на черный день,

царил страшнейший беспорядок.   Но так как лисица жила обособленно и

пользовалась отдельным коридором,   у барсуков не было особых причин

жаловаться.   Правда,   О-ха  постоянно  подновляла  свои  метки   и

разбрасывала птичьи перья,  остатки овощей  и  обглоданные кости где

придется  -  не только в спальне,  но и в коридоре,  и вокруг своего

собственного лаза. Она знала, кое-кто из барсуков недовольно косится

на  это  безобразие  и  ворчит.  Много раз лисица обещала себе стать

опрятнее,   но обещания оставались обещаниями.  У нее было множество

забот, куда более важных, чем уборка.

    День   шел   за днем,  неделя  за  неделей.  Лишь изредка слабый

солнечный свет озарял хмурые небеса,  серые и тяжелые.  Но снегопады

прекратились,   сменившись проливными дождями,   и  О-ха стало легче

добывать пропитание.  Дожди вымывали маленьких зверюшек из нор, и те

становились добычей лисицы.   К  тому  же когда на улице льет как из

ведра,  люди предпочитают оставаться  в домах - в такую погоду им не

до  охоты  на  лис,   да  и влажная земля недолго сохраняет звериные

запахи.

    В один из весенних дней,  когда Загуляй завывал в полях, вздымая

тучи прелых листьев  и сухой травы,  зайцы предавались обычным в эту

пору  безумствам,  ласки приплясывали напротив оцепеневших кроликов,

прежде  чем  вцепиться  им в горло,  а ястребы камнем падали с небес

прямиком на растерянных мышей,  О-ха почувствовала, что внутри у нее

происходит нечто особенное  Она  поспешила найти Гара и сказала ему,

что покидает барсучий городок.

    - Куда собралась? - удивился барсук.

    - Посмотреть мир.

    - Вот это дело. Славное дело.

    - Спасибо за все. Ты был очень добр. Вы все были добры. Приютили

меня, когда мне пришлось туго.

    - Да что там.  Пустяки. Вот насмотришься всего, вернешься, тогда

мы с тобой вдоволь поболтаем. Ха!

    И лисица ушла  от  барсуков,   на душе у нее было тревожно,  но,

когда она подошла к ветхому сараю на краю сада,  дурные предчувствия

улетучились:  никаких признаков того,   что  в  ее  отсутствие здесь

побывал враг, будь то человек или собака.

    Лисица пролезла в окошко и устроилась на старом мешке.  Ее время

пришло.

    Предстояло нелегкое дело.

 

 

 

    ГЛАВА 6

 

    В  стародавние  времена,   когда  лисы  разгуливали повсюду  без

опаски,  свободные  как  ветер,   на свете не было ни с в о е г о ни

ч у ж о г о.  Не было также и ж и в о п ы р о к - людских поселений,

где земля покрыта бетоном, асфальтом и булыжником, а значит, не было

и о т д у ш е к.  Еще долго после того,  как Кле-ам, Великий Горячий

Ветер,  создал мир,  вокруг были лишь земля и небо. Лишь после того,

как в мир пришел А-О,  первый лис-лиса, здесь появились реки, моря и

озера.   Ближайшим потомкам первых героев лисиного племени  не  было

нужды  давать  названия  разным  частям  земли,    ибо   она повсюду

оставалась одинаковой.  Земля  в  те  дни была податлива и мягка,  а

скалы еще не успели застыть и ползали туда-сюда,  подобно гигантским

улиткам.   Что  до людей,   их время еще не наступило.  Мир населяли

волки,  олени,  древесные куницы,  рыси,  но людей не было среди его

первых обитателей. Землю сплошь покрывали леса, бескрайние и густые,

зелень господствовала повсюду, заполняя мир от основания до вершины.

Птицы  приносили   в   клювах  семена первоцвета,  стальника,  вики,

одуванчика, кукушкина цвета, мать-и-мачехи и засевали почву. И когда

на землю пролился первый дождь,  все вокруг наполнилось благоуханием

растений, ароматом свежих трав

    Вначале животные не знали,  какие из растении приносят пользу, а

какие - вред, им пришлось постигать это на собственном опыте. Многие

звери,  по неведению попробовав ядовитых растений,  или умирали, или

долго  мучились   от   болезней.   Другие,   съев  трав,  навевающих

причудливые  видения,   лишались  рассудка.    Но  мало-помалу звери

выяснили,  какие  из  растений  их друзья,  какие - враги.  Им стало

известно,   что  наперстянку  и  белладонну лучше обходить стороной.

Лук-резанец,  дикий хрен, пижма, бузина, цикорий, напротив, съедобны

и  помогают  от  многих хворей.  Растения,  имеющие острый,  терпкий

запах,   как правило,  опасны.  Среди грибов годятся в пищу сморчки,

строчки,  зонтики,  лисички. А чертов гриб, бледная поганка, мухомор

приносят  смерть.    И   когда  животные  познали свойства грибов  и

растений,  они сложили об этом саги и песни, которые передавались из

поколения в поколение. Но так повелось уже после того, как каждое из

созданий, обитавших на земле, обрело свой голос.

    Первый звук  на земле произвел кузнечик - после сытного обеда он

от удовольствия потер одной лапкой о другую, и раздался сухой треск.

Все звери  и птицы замерли,  ошеломленные, - ведь до той поры в мире

царило ничем  не  нарушаемое безмолвие.  И сразу же у черного дрозда

прорезался голос - он приказал кузнечику не шуметь.

    - Сам не слишком разоряйся! - крикнула дрозду галка.

    - Попридержи язык! - оборвал ее волк.

    Вскоре поднялся оглушительный гвалт, и с тех пор многие животные

так и не замолкают.

    Лишь скалы  и  камни отказались внести свою лепту  в  нестройный

хор,  в котором слились недавно обретенные голоса зверей и птиц. Эти

жители  земли,   несмотря   на   свой  внушительный вид,  отличались

застенчивым нравом.  Даже горы  в  те времена были робки  и пугливы,

словно мотыльки.

    И  вот  когда  в  мир пришли первые люди,  горы  и  скалы словно

оцепенели  со  страху,  примерзли  к  земле  и  уж  не  могли больше

передвигаться. А двуногие существа принялись хозяйничать в мире: они

выкорчевывали  леса,   пока   не   расчистили огромные пространства,

холодные и пустые,  залитые лунным светом. Все обитатели земли стали

для людей добычей. И лисьи духи пустились странствовать по свету, то

здесь то там они освящали гиблые места, где земля пропиталась кровью

лис.   Люди  лишили   лис   жизни   не  для того,  чтобы добыть себе

пропитание,  но лишь потому,  что те ходили на четырех ногах, носили

рыжие шубы  и  отказывались признать людей хозяевами мира,   как это

сделали собаки  и  кошки.  Минули века,  и многие животные исчезли с

лица земли,  а другие оказались под гнетом людей. Некоторые отчаянно

сопротивлялись,   другие были слишком слабы  и  нерешительны,  чтобы

вступить  в  схватку с могущественными двуногими созданиями.  Лошади

пытались сражаться за свою свободу,  но вскоре им пришлось уступить.

Вепри держались дольше,  скрываясь  в остатках некогда густых лесов,

но  вскоре   и   они  были  вынуждены  сдаться.   Волки,   ближайшие

родственники лис,  боролись насмерть,   и  люди истребили  их.  Лисы

сумели приспособиться  к обстоятельствам - они стали жить в глубоких

подземных норах,  лишь  под  покровом ночи выходя  на промысел.  Они

уподобились призракам,  бесплотным теням,   и  людям редко случалось

увидеть их хотя бы краешком глаза.

    Была  еще одна важная причина,  по которой лисы сумели выжить, -

они никогда  не  избирали вождей.  Вожди способны,   в чаянии славы,

увлечь свое племя  в  безнадежные битвы.  Среди лис нет и от веку не

было  королей,   лисы   не  облекают своих собратьев особой властью,

нарекая  их шаманами или родовыми старейшинами.  Они не собираются в

стаи,  подобно волкам,   и не сбиваются в стада,  как олени.  Они не

ведают  иерархии.   Каждая  лиса  -  сама себе голова  и  полагается

исключительно  на себя.  Она никому не позволит собой распоряжаться.

Лисы не признают идолов,  священных камней,  и это тоже служит им на

пользу:  ведь люди ухитряются проведать  про  такие места и устроить

там засады и ловушки.  Лисы привыкли жить и действовать обособленно.

Так  легче  приноровиться  к  переменам,  сотрясающим мир.  Лисы  не

приветствуют луну ритуальными песнопениями,  не обожествляют солнце.

Даже посещая священные гиблые места,   они  никогда  не остаются там

надолго.   В  отличие  от волков,  они не совершают обрядовых действ

вокруг магических деревьев или камней.  Иными словами, не существует

уголков,  про которые люди могут сказать: "Здесь собираются лисы. Мы

их здесь подкараулим".  Лисы помнят  и  чтят своих предков,  героев,

вышедших из Первобытной Тьмы, но не поклоняются им.

    Они привыкли жить независимо,  парами  или семьями.  Встречи лис

происходят изредка и всегда непреднамеренно. Они научились подражать

разным  голосам,   от  хриплого  лая  до душераздирающего визга,   и

способны  одурачить  кого  угодно.  Ночная тьма служит  им  надежным

покровом.   Они  избегают суеты и спешки,  зная,  что быстрые ноги и

проворство  выручают других животных:  зайцев,  землероек.   Им  же,

лисам, лучше действовать не торопясь, все спокойно обдумав.

    Все   эти  премудрости О-ха собиралась передать своим детенышам,

как только  они  немного подрастут и смогут понять ее рассказы.  Она

принесла шесть лисят  и,   довольная,  гордая,  насухо облизала  их.

Впервые у нее появились дети,  и она не задумываясь отдала бы за них

жизнь.   На следующий день после родов лисице удалось поймать крысу,

заскочившую   в  сарай,   но  вскоре  она  столкнулась  с  серьезной

трудностью. О-ха не могла оставить малышей, требовавших материнского

тепла, а лиса-отца, который приносил бы пищу, рядом не было. Правда,

в глубине сада  она нашла мешок с гнилой картошкой,  брошенный в яму

для удобрений. Но она понимала - этого хватит не надолго, а после ей

придется туго.

    Случилось так,  что кто-то из обитателей коттеджа заметил лисицу

из окна,  и,  к немалому своему удивлению,  она обнаружила, что люди

оставили в саду еду - как видно, для нее. Гар рассказывал ей об этой

странной привычке,  свойственной некоторым людям,  -  оставлять  для

диких зверей угощение  и  наблюдать  за ними из окна.  И все же О-ха

поверить  не  могла  в  такое везение.  Люди подкармливали  и  ежей,

которые,  встревожившись при появлении лисицы, немедленно свернулись

в колючие клубки.   Не  окажись  у О-ха другой пищи,  она,  конечно,

попыталась  бы  разделаться  с  ежом,  но сейчас,  благодаря людской

щедрости,   ей  было  чем подкрепиться.  А она с детства помнила - с

ежами лучше  не  связываться.   Ей,  по крайней мере,  не доводилось

встречать лису, которая утолила бы голод этим колючим созданием.

    Когда  лисятам  минуло восемь дней,  угощение  в  саду перестало

появляться. Коттедж, казалось, опустел, - судя по всему, хозяева его

куда-то уехали.  Люди наверняка  не подозревали,  что лисица всецело

полагалась на них. Скорее всего они думали, что просто подкармливают

зверюшку,  внося в ее рацион приятное разнообразие. На самом же деле

они спасали О-ха  от голодной смерти,  с угрозой которой ей пришлось

столкнуться вновь.  Лишенная помощи и поддержки,  она была вынуждена

надолго оставлять лисят,  отправляясь на поиски пищи, иначе соски ее

опустели бы.

    За  маленьким  коттеджем  раскинулась усадьба.   Там  в огромном

особняке  жил человек,  нередко возглавлявший охоту на лис.  Точнее,

коттедж  был  чем-то вроде сторожевой будки на въезде в усадьбу - за

ним  начиналась  широкая аллея,  ведущая  к  особняку.  Внушительных

размеров  квадратный  дом,   сложенный   из   серых  каменных  плит,

неприветливо поглядывал своими многочисленными окнами.  Его окружали

аккуратно подстриженные лужайки.  Кусты  и  деревья в саду стояли на

одинаковых  расстояниях,   прямоугольный пруд  с  бетонными берегами

зарос лилиями,  а вокруг пестрели клумбы.  Короче, усадебный сад был

вовсе не из тех мест, что привлекают лис.

    Во  время  своих торопливых вылазок О-ха старалась держаться  от

особняка подальше,  но как-то раз чудесный запах властно повлек ее к

беседке на краю одной из лужаек. Днем в беседке долго сидели люди, и

кто-то позабыл на перилах пару сандвичей с беконом. Пробираясь вдоль

ограды некошеным лугом,  О-ха почувствовала манящий запах съестного,

не  смогла  устоять   и   после  непродолжительной внутренней борьбы

вскарабкалась   по  плющу,  вившемуся  по  красивой кирпичной стене.

Кратчайшим путем она направилась к пище. Лисица двигалась быстро, но

без лихорадочной поспешности.   Она бесшумно поднялась по ступенькам

беседки   и   вскочила   на   перила.    Оглядевшись  вокруг,    она

удостоверилась,   что  за ней никто не наблюдает,  схватила пакет и,

разорвав  зубами  вощеную  бумагу,   принялась  торопливо  поглощать

сандвичи.

    Внезапно  в  лунном свете мелькнула чья-то тень,   и  из темноты

выкатилась  громадная собака  со  свирепо оскаленной мордой.  Сердце

О-ха  бешено заколотилось,   но,   повинуясь инстинкту,   она  ловко

вскочила  на  крышу беседки.  Здесь она была недосягаема для грозных

челюстей.  Как ни странно,  чудовищный пришелец из Ниоткуда - О-ха в

жизни не видела таких огромных собак - не проронил ни звука. Он явно

не  хотел  звать  людей   -  они  бы  только испортили  ему  забаву.

Подскакивая  на  мощных задних лапах,   пес  попытался дотянуться до

лисицы,   но  вскоре убедился,   что  усилия  его  тщетны.  Тогда он

растянулся  на  траве,   не спуская с О-ха прищуренных злобных глаз.

Опустив тяжелую голову на лапы, он замер в ожидании.

    Лисица тоже молчала.   Она  судорожно соображала,  есть ли у нее

надежда спастись. Ей пришлось признать, что шансы невелики.

    - Можешь вертеть башкой сколько влезет, лисье отродье, - наконец

проскрежетал пес.  - От меня не уйдешь.  Можешь не сомневаться,  я в

два счета перекушу твою шею.

    О-ха  невольно  вздрогнула,   услышав глухой,  раскатистый голос

чудовища. Она поняла - пес слов на ветер не бросает.

    - Да что я тебе сделала? - спросила она.  Вопрос был глупый,  но

она рассчитывала потянуть время.  - Вспомни,  ведь мы,  лисы,  и вы,

собаки,  близкие родственники.  Недаром  и язык у нас один.  Разница

только в том, что...

    -  Что  мы живем с людьми.  Не примазывайся,  рыжая чертовка.  Я

прекрасно знаю,  что вы думаете о нас,  собаках. Мы, мол, предатели,

трусливые твари, неженки, человечьи прихвостни, жалкие рабы, - каких

только оскорблений  вы  для нас не измыслили!  Теперь настал мой час

покуражиться. Знай, сейчас мне хочется пролить кровь. Я прикончил бы

тебя,  будь  ты  не лиса,   а самая настоящая собака,  даже такой же

риджбек, как я. Да будет тебе известно, я охотился на львов и тигров

в жарких странах  у  моря.   Ты хоть знаешь,  кто такие львы,  рыжая

каналья?

    Риджбек? Никогда раньше О-ха не слыхала о таких. На светло-рыжем

загривке чудовищной собаки выделялся нелепый коричневый гребень.  Ну

и урод.

    - Не знаю я никаких львов и знать не хочу.

    - Экая ты невежа, сука.

    - Это у вас, собак, суки. А я лисица, - перебила оскорбленная до

глубины души О-ха.

    - Называй себя как хочешь,  все равно ты сука и больше никто.  А

скоро станешь падалью. Я люблю убивать. Люблю вкус крови. И сейчас я

убью тебя. Я не чета этим хилым гончим. Мне раз плюнуть - перекусить

жердь  от  изгороди.   Мы,   риджбеки, - величайшие из всех собак на

свете. Мне неведома жалость. Неведом страх. Мне знакома только жажда

крови.  В тех далеких, жарких странах я убивал даже людей... Глазей,

глазей по сторонам.  Только не надейся, что я разболтаюсь и дам тебе

улизнуть.  Близится минута,  когда я поволоку тебя по земле,  вспорю

клыками грудь и вырву сердце.

    О-ха все сильнее беспокоилась о лисятах.  Она так давно оставила

их,   и  сейчас  они  наверняка замерзли,  скулят,  тычутся носами в

поисках ее теплого, мягкого живота. Однако она постаралась не выдать

врагу  свою тревогу.  Наоборот,   она  уселась поудобнее  и  с самым

безмятежным видом принялась скрести ухо задней лапой.

    -  Мне  спешить некуда.  Могу просидеть здесь хоть  всю  ночь, -

сообщила она.

    -  Я  тоже  не  спешу.  Конечно,  стоит  мне подать голос,  сюда

примчатся люди,   но я и без них обойдусь.  Сам с тобой расправлюсь.

Люди прострелят тебя,  всего и делов. Слишком быстро, и мне никакого

удовольствия.  Говоришь, готова просидеть здесь всю ночь. Посмотрим,

кто кого пересидит, кто первым устанет. Я сутками преследовал львов,

шел по следу без сна,  без отдыха. Жажда крови сильнее усталости. О,

не будь я Сейбр,  величайший из всех риджбеков,  если я не знаю, как

она сильна, жажда крови!

    - Львов ты, может, и ловил, а я тебя оставлю с носом, - заметила

О-ха. - Мы, лисы, выходим невредимыми из любой переделки.

    - Знаю  я  вашу братию,  - рявкнул пес. - Рвал на части шакалов,

гиен  и  прочих мелких тварей.   Ты с ними одного поля ягода,  тощая

бестия,  тоже наверняка падаль жрешь.  Думаешь,  умнее тебя на свете

нет,  да только мне все твои хитрости известны наперечет.  Поболтай,

почеши языком напоследок.  Скоро тебе конец,  и смерть твоя будет не

их легких, можешь мне поверить.

    - Нет! - коротко отрезала О-ха.

    Пара злобных глаз уставилась на лисицу.

    - Почему это "нет"? Я сказал, ты умрешь.

    Но О-ха молчала;  сердце ее колотилось где-то в горле,  и все же

она, с невозмутимым видом лежа на крыше беседки, выжидала, не придет

ли  ей  на помощь спасительный случай.  Если она погибнет,  детеныши

погибнут  тоже.    Эта  ужасающая мысль пересиливала  в  душе лисицы

тревогу  за  собственную жизнь.  Хоть бы малейший шанс,  молила она,

хоть бы малейший.

    Враги  молчали,  поедая друг друга глазами.   Меж  тем наступила

глубокая  ночь.   Пролетела  сова,   бросила взгляд  на  оцепеневших

противников  и  скрылась  за  кронами деревьев.  Свет  в  доме начал

гаснуть.  Люди укладывались спать.  Постепенно весь  дом  потонул  в

темноте,   и  лишь в одном окне на первом этаже по-прежнему светился

огонь.

    - Странно,   что  это  за  свет такой?  Неужели  он  до утра  не

погаснет? - рассеянно заметила О-ха, надеясь отвлечь внимание пса.

    Но Сейбр и головы не повернул.

    -  Мой  хозяин, - проскрежетал он. - В своем кабинете.  Сидит за

столом до утра. Хотя это не твое дело, лисье отродье.

    И вновь в воздухе повисло молчание.

    Вдруг О-ха осенила идея. Она встала и принялась скулить на луну.

Резкий, пронзительный, душераздирающий звук прорезал тишину.

    - Заткнись, - зарычал пес. - Воплями ты себе не поможешь.

    Но лисица продолжала подвывать  и скулить.  Прежде чем пес успел

вновь  открыть  рот,    со   стороны дома раздался человеческий лай.

Заслышав  голос  своего  повелителя,   пес,   подчиняясь неодолимому

инстинкту,  повернул голову.   В  то  же мгновение О-ха соскочила на

землю и бросилась наутек, зигзагами пересекая подстриженные лужайки.

Риджбек,  спохватившись,  устремился  в погоню,  в два скачка нагнал

лисицу и едва не схватил, но ей удалось увернуться. Миновав лужайку,

она скрылась в высоких травах.  Хотя преследователь был очень силен,

лисица  сумела   от   него  оторваться.   Она  петляла  в  зарослях,

перепрыгивала  через   все   препятствия,  которые  ему  приходилось

огибать.    Так  они домчались  до  ограды.  О-ха собрала  всю  свою

ловкость,  вскочила  на стену и спрыгнула по другую сторону.  На это

пес был не способен.

    -  Мы  еще встретимся,  - долетел до нее его голос,  дрожащий от

бешенства. - Попомни мое слово,  сука облезлая,  я до тебя доберусь!

Попробую, крепкий ли у тебя череп.

    Не обращая внимания на собачьи вопли,  которые доносились до нее

все глуше, лисица бросилась к своим драгоценным чадам. Не помня себя

от тревоги, она протиснулась в окно и оказалась в сарае.

    Двое лисят были мертвы.  Когда она тронула их носом,  оказалось,

что  они  уже окоченели.   Да и остальные едва дышали.  О-ха немедля

принялась согревать  их,  даже не оттащив в сторону мертвых.  Нельзя

было терять ни секунды.

    Но  только   она   устроилась около лисят,  слух  и  чутье вновь

предупредили ее об опасности.  Ошибки быть не могло - пес вел своего

хозяина  по  следу,  прямиком к ее убежищу.  Схватив одного лисенка,

О-ха успела выскочить в окно как раз в то мгновение,  когда дверь со

скрипом распахнулась.

    Лисица  что  есть мочи бросилась  в лес.  Однако злорадный голос

собаки заставил ее замереть и обернуться.

    - Эй,  ты,  рыжая тварь!  Где ты там?  Твоим отродьям конец! Мой

хозяин  раздавил  сапогами  всех  твоих заморышей  до  единого!   Он

ненавидит лис так же, как и я! Слышишь, ты! Слышишь!

    Отчаяние пронзило ее насквозь.

    Она осталась жива,   и  все  же свирепый риджбек одержал над ней

победу. Она чувствовала, что последний лисенок, которого она сжимала

в зубах,  холоден  и  неподвижен.  Неужели  в  спешке  она  схватила

мертвого?   А может,  он умер только что.  Да,  пес не мог измыслить

более жестокого наказания  за то,  что она проникла в его владения и

ускользнула от расправы.

    Без сомнения,  сейчас хозяин держал Сейбра на поводке, иначе пес

вновь кинулся бы за ней в погоню.

    Лисица положила  на землю мертвого детеныша и испустила истошный

вопль.

    - Ты погубил моих детей,  человечий прихвостень! Но меня тебе не

поймать.  Настанет день,   я  тихонько подкрадусь,  когда  ты будешь

спать, и перегрызу тебе глотку! Я отомщу, так и знай!

    О-ха  сама  прекрасно понимала,   что  это пустые,  неисполнимые

угрозы,   но  на  пса  они произвели нужное действие.   Он буквально

захлебнулся яростной бранью.   А лисица схватила мертвого детеныша и

скрылась в лесу.

 

    Два дня спустя О-ха вернулась в барсучий городок, решив остаться

здесь  до  конца своих дней.   Все  радости жизни обернулись для нее

горем,   и  она  уже не ждала ничего хорошего.  Любовь и материнство

потеряли для нее всякую привлекательность.

    - Ха!  Лисичка!  Ну что,  повидала мир? - спросил ее при встрече

Гар.

    - Повидала. И знаю теперь, там нет ничего хорошего. Только злоба

и жестокость, - ответила О-ха.

    Барсук понимающе кивнул головой:

    -  Вот как?  Печально.  Не от тебя первой я слышу это и все-таки

думаю,  это не вся правда.  Наверное,  каждый находит в мире то, что

ищет.

    -  Мне  очень жаль,   что пришлось разочаровать тебя, - заметила

лисица.

    -  Не  меня,  -  возразил Гар.  -  Себя.   Ты разочаровала себя,

лисичка.  Когда опять пойдешь смотреть мир, ищи чего-нибудь другого,

не злобы.  Ищи - и найдешь.  Глаза,  которыми надо смотреть мир, вот

здесь,   в  сердце,  не в голове. - Он указал лапой на грудь О-ха. -

Помни это, когда вновь отправишься в путь.

    - Никуда  я  больше не пойду, - с горечью перебила его лисица. -

Мир уже забрал все, что у меня было. С меня хватит.

    О-ха даже подумывала,   не  совершить  ли  ей рванц,  ритуальное

самоубийство,  разорвав собственный живот зубами.   И  все же что-то

удерживало  ее  - скорее всего мысль  о  том,   что  в Запределье на

подобный  поступок  посмотрят неодобрительно.   В  конце концов  она

решила,    что   такой  выход  допустим лишь  для  лис,  попавших  в

беспощадные металлические тиски капканов  или  западни.   Те,   кому

опостылела жизнь,  должны смириться.  Страждущие телом,  попавшие  в

неволю имеют право свести счеты с жизнью,  страждущие духом обречены

терпеть.

    И О-ха,  пересиливая себя, продолжала жить. Как и многие лисы до

нее,   она  часто задумывалась  над  природой удивительного чувства,

именуемого  печалью.   "Откуда она,  печаль,  -  размышляла О-ха.  -

Приходит   ли   она   в   душу   из   мира,   полного  жестокости  и

несправедливости,   или  же каждая лиса рождается со своей печалью в

душе,   с  печалью,  которая дремлет  до  времени,  пока невзгоды не

пробудят ее?"

 

    А  в  усадьбе  еще  одно существо не находило себе покоя,  пылая

жаждой мести,  Сейбр-риджбек был вне себя от ярости: какая-то жалкая

лисица ухитрилась провести его, избежать его смертоносных челюстей.

    -  Я запомнил этот запах,  на всю жизнь запомнил, - твердил себе

пес.  -  И чего  бы мне это ни стоило,  я поймаю эту мерзкую тварь и

разорву на клочки,  от носа до хвоста.  Пусть она одурачила меня, ей

это даром не пройдет.  Скоро она узнает, что такое собака, настоящая

собака.

    Клятва  была  принесена,   страшные обещания даны,   и  один  из

противников неминуемо должен был умереть.  К несчастью для О-ха, она

оказалась для грозного риджбека не просто ускользнувшей добычей. Она

заставила пса выказать слабость,  которой он стыдился большее всего,

- неистребимый инстинкт повиновения хозяину.  Такого унижения  он не

мог  забыть.   Стыд   за  себя нередко превращается  в  ненависть  к

свидетелям бесчестья,  и Сейбр возненавидел О-ха всей душой.  Теперь

О-ха и все ее соплеменники стали для него заклятыми врагами.

    В жарких странах под палящим солнцем свирепый риджбек выслеживал

львов, вместе с другими псами набрасывался на леопардов и убивал их.

По  приказу  хозяина настигал темнокожих людей,  пытавшихся спастись

бегством,   и  перегрызал  им  горло.  И вдруг какая-то тварь - чуть

больше кошки  - вышла из столкновения с ним целой и невредимой.  Для

столь  прославленного  охотника  это  было неслыханным оскорблением.

Оскорблением, которое можно смыть только кровью.

 

 

 

 

 

    Часть вторая

    ПОБЕГ ИЗ БЕДЛАМА

 

 

 

    ГЛАВА 7

 

    Надпись  на  дощечке,  прикрепленной  к  клетке Камио,  гласила:

"Американский рыжий лис".  Для него самого, впрочем, больший интерес

представляла  изнанка  таблички:   просовывая  морду  сквозь  прутья

клетки,   он точил о нее зубы и начисто отгрыз один из углов.  Мех у

Камио был густой,  необыкновенно темного, почти шоколадного оттенка,

а взгляд лиса светился умом  и  проницательностью.  По крайней мере,

так было раньше,  когда  он  жил  в городском предместье,  где улицы

широки,   а  редкие дома окружены садами.  Крыльцо пригородного дома

вполне может служить лису пристанищем. Никто не мешает спать под ним

целый день,   а  то  и устроить нору,  если только в доме нет детей.

(Человечьи  детеныши   в  чем-то сродни лисам  -  их влекут укромные

места, полумрак, затянутые паутиной подвалы.)

    Далеко-далеко отсюда прошли молодые годы Камио.  Еды ему хватало

-   он   ловил  маленьких зверюшек,   что  в изобилии водятся вокруг

человеческого жилья,   и  подбирал отбросы.   Он был самым настоящим

мусорщиком и отнюдь не считал это зазорным.  Есть,  конечно,  звери,

которые полагают,   что  охотиться куда благороднее,   чем  рыться в

мусоре,   но,  по мнению большинства,  это полная чепуха.  Главное -

выжить,   и  если можно извлечь пользу от соседства с людьми,  глупо

пренебрегать остатками их пищи.

    Подобно многим диким зверям,  нашедшим приют в городе, Камио был

смел и дерзок.  Ходил он всегда гордо, высоко вскинув голову. И хотя

он далеко  не всегда сохранял неколебимую уверенность в себе,  но не

видел надобности сообщать  об этом всему свету.  Поэтому держался он

так,   словно   в  мире  для  него  не  было тайн,  всем своим видом

показывая, что нечего и тягаться с ним ни в хитрости, ни в смекалке.

Все окружающие  так и думали,  за исключением подруги Камио Роксины,

которая  относилась   к   нему  более  скептически,  хотя,  конечно,

признавала и силу,  и обаяние своего друга. Знала бы Роксина, как он

поставил себя здесь,  в зоопарке,  с каким спокойным достоинством он

держится, она бы им гордилась, частенько думал Камио.

    Лис,   как  и всегда,  лежал на полу своей тюрьмы,  а посетители

глазели   на   него,   иные даже наставляли  на  Камио фотоаппараты,

ослепляя  его  вспышками.   Он  оставался недвижным.  Пусть обезьяны

прыгают  и  скачут на потеху публике,  выламываются,  чтобы услышать

довольный человеческий лай.  Он, Камио, не собирается унижаться. Тем

более его все равно накормят,  даже если он целый день проваляется в

клетке,  ни разу не шевельнувшись,  лишь угрюмо скаля на посетителей

зубы.  Повезло еще,  считал Камио,  что он не из редких,  диковинных

зверей. Будь он, к примеру, утконосом, тогда бы уж от посетителей не

стало бы никакого покоя.  А около клетки с таким обычным зверем, как

лис, люди не толпились и долго не задерживались.

    Мимо прошел служитель с двумя овчарками на поводке. По ночам эти

псы охраняли зоопарк. Камио не упустил случая немного поразвлечься.

    - Привет,  красавчики!  -  насмешливо протянул  он. - Как дела в

Великом союзе человечьих рабов?

    Один из псов рванулся к нему и прорычал:

    - Заткни пасть!

    -  Мы  хотя  бы  на чистом воздухе, - подхватил второй. - А не в

вонючей клетке!

    - На чистом воздухе?  Да он весь смердит людьми,  ваш воздух! Ну

уж вы скажете, братцы! Вам только таким воздухом и дышать!

    - Не смей звать нас братцами, - рявкнул первый пес. - Не то...

    Закончить ему не удалось, потому что служитель дернул за поводок

и что-то пролаял.

    - Арестант несчастный, - лязгнул зубами второй пес.

    -  Кто  бы говорил,  -  не остался  в  долгу Камио.  - Всю жизнь

болтаешься на цепи. Поди потаскай меня на этой удавке! Не выйдет. Да

у вас,  бедолаг,  выбора нет.  Хорошую шутку сыграли  с вами предки,

когда взяли и сдались людям в рабство.

    Псы   в   ответ  разразились яростной бранью,   и  недоумевающий

служитель  с  визгливым тявканьем потащил их прочь,  при этом он так

натянул цепи, что едва не задушил собак.

    Довольный Камио поскреб за ухом:

    -  Уж  эти  мне немецкие овчарки.  Скверные твари.  Прирожденные

убийцы.  Вот кого надо держать за решеткой,  а не меня.  Я-то, между

прочим, за всю жизнь не сделал людям ничего плохого..

    Так он бормотал себе под нос,  пока не наступил час кормежки. По

правде говоря,  Камио потихоньку сходил с ума. Зоопарк был настоящим

скопищем умалишенных зверей.  Почти  все они попадали сюда в здравом

рассудке, но долго сохранить его не удавалось почти никому.

    На свободе хищники вступают в контакт с травоядными,  лишь когда

голодны  и  выходят  на  промысел.  Запах добычи приводит в движение

специальные механизмы,  отвечающие  за скорость и ловкость,  в крови

происходят  изменения,  мозг работает быстрее,  мускулы напрягаются,

чутье обостряется.

    Так  же  происходит  и  с травоядными:  стоит  им  почувствовать

близость охотника, как немедленно включаются механизмы самозащиты. В

сознании животных мелькают все возможные способы спасения, железы их

вырабатывают  адреналин,   носы  ловят  мельчайшие  оттенки запахов,

приносимые ветром.

    В  зоопарке  хищников   и   травоядных разделяло пространство  в

несколько ярдов,  и они все время видели, слышали, чуяли друг друга.

Беспокойство  будоражило   их   кровь,   волны  ужаса накатывали  на

травоядных,  напряжение не оставляло хищников.  Леопард ощущал запах

антилопы,  лев - лани.  Олень чуял гепарда, а кролик мог заглянуть в

клетку  к  орлу.  Сознание  их  мутилось,  и это кончалось безумием,

чистым безумием.

    Добыча  постоянно  чувствовала присутствие охотника,  охотник  -

присутствие добычи.

    Страх ни на секунду не оставлял кроликов - они постоянно слышали

вой  волков,   тявканье  лис,   пронзительный  крик ястребов.  Олень

чувствовал  запах  своих  смертельных  врагов   и   представлял   их

крючковатые когти  и  острые зубы.  Ледяные взгляды питонов  и рысей

приводили его в исступление. На пространстве меньше одной квадратной

мили собрали около тысячи животных,  половина  из  которых впадала в

помешательство   от   близости  недостижимой  добычи,  другая  -  от

беспрестанного  страха.   Скрыться  друг  от  друга было невозможно,

пленников окружали глубокие  рвы или крепкие клетки.  Звери ходили и

ходили  кругами   до   полного  отупления,   словно  связывали  себя

невидимыми узлами, и рассудок их слабел с каждым днем.

    Но  к  безумию вело не только непосильное напряжение инстинктов.

Узники зоопарка буквально умирали  с тоски.  Если один день похож на

другой как две капли воды, если перед глазами одна и та же картина -

три стены и решетка, - ум неизбежно начинает гаснуть.  Три шага - ты

на краю своего мирка,  поворот,   еще  три шага - и ты на другом его

краю, и бежать некуда, только в воспоминания.

    Камио  еще  не утратил ясность ума,   но  был  от этого недалек.

Безысходность делала свое дело,  отчаяние уже разверзлось под лисом,

словно зияющая черная пасть, и он мог свалиться туда в любую минуту.

В  нем  сохранились лишь искорки того свободного духа,   что был ему

некогда присущ.  Эти искорки он раздувал, высмеивая овчарок-сторожей

да огрызаясь на посетителей.

    Наступила ночь,  люди покинули зоопарк,   и звери остались одни.

Камио, по обыкновению, кружил по клетке и что-то негромко бурчал. На

повороте  он  задел дверцу,  и она громко скрипнула.  Сначала лис не

придал этому значения,   но,   когда  он  сделал  по клетке еще пару

кругов, его вдруг осенило: что-то не так. Дверь не скрипит, если она

на запоре.

    Он подбежал  к  двери  и  налег  на  нее всем телом.   Она вновь

скрипнула  и  приоткрылась примерно  на  дюйм,   так  что можно было

просунуть в щель морду.

    Камио глазам своим  не  верил.  За время заточения он убедился в

надежности своей тюрьмы.

    Наконец  лис  решился,  изогнул лапу крючком,  просунул в щель и

раскрыл дверь пошире.  Путь на волю был открыт,  ничто не мешало ему

выскользнуть в темноту ночи.  Как видно,  служитель позабыл запереть

клетку.   Мгновение спустя лис,  бесшумно ступая,   уже  крался мимо

клеток,    где   были  заперты  другие животные.  Чувства  его  были

настороже.  Стоило вырваться  из клетки,  и к нему вернулась острота

слуха и обоняния, казалось безвозвратно утраченная.

    Когда Камио проходил мимо клетки волка, тот окликнул его:

    - Привет, брат. Выпусти и меня.

    Камио замедлил шаг.

    -  Рад  бы,   но  как?  -  ответил  он.  -  Не представляю,  как

управляться  с  этими замками.   Тут  человечьи пальцы нужны.  Ты уж

прости.

    Волк, хоть и был разочарован, понимающе кивнул:

    - Что поделаешь, брат...

    Взгляд  его  вновь остекленел,  и он застыл,  безнадежно опустив

голову на лапы.

    Камио направился прямиком к ограде. Он выбрался из клетки, но до

настоящей свободы было еще далеко. Зоопарк окружала высокая каменная

стена   и   ограда   из   металлических  прутьев,   между ними ночью

разгуливали две сторожевые собаки.  Конечно, главной их обязанностью

было не ловить беглецов, а охранять экзотических обитателей зверинца

от воров.  К тому же вырвись из клетки, скажем, лев, овчарки вряд ли

сумели   бы  его остановить.   Но  Камио знал,   что  псы всей душой

ненавидят волков и лис и, подвернись им только случай, набросятся на

него и разорвут.

    У клетки льва Камио остановился  и  вгляделся внутрь.  В темноте

сверкнула пара недобрых глаз,  взгляд  их  остановился на Камио.  Из

пасти огромного желтого зверя,  развалившегося  в  полумраке клетки,

вырвался грозный рык,   и  лис,  хотя  и  не понимал львиного языка,

поборол  любопытство   и  поспешил убраться подобру-поздорову.  Нет,

решил он, за львами лучше наблюдать на расстоянии, тогда они внушают

благоговейный трепет.  Вблизи  же  у  них слишком злобный и свирепый

вид.    В   сравнении   с  гигантской кошкой прутья клетки выглядели

хлипкими  и  ненадежными,  и Камио не испытывал ни малейшего желания

искушать  судьбу.   Лис  еще долго ощущал терпкий запах застоявшейся

силы,  пропитавший львиную клетку.  Осмотревшись по сторонам,  Камио

сообразил,   как  взобраться  на стену.  Сначала он вскочил на вал у

вольера медведя,  потом перепрыгнул  на искусственную скалу в загоне

горных козлов.  Стена была утыкана железными зубцами,  через которые

он перескочил лишь  с  третьей попытки.  Наконец,  оцарапав живот  о

зубцы, он оказался по ту сторону. Царапины, впрочем, были не глубоки

и, уж конечно, не могли остановить лиса.

    Но,  даже перебравшись  за  стену,   он  все  еще не выбрался на

свободу.   Оставалась  решетка,   преграждавшая  посетителям вход  в

зоопарк,   и  к тому же надо было избежать встречи с овчарками.  Лис

наполовину  пересек  залитое  бетоном  пространство  между стеной  и

железной оградой,  когда ночной ветер принес ему предостережение. Он

замешкался,   не  зная,   как лучше поступить - стремглав кинуться к

решетке и попытаться через нее перескочить или затаиться где-нибудь:

чутье собак не так остро,  как его собственное, и, возможно, они его

не обнаружат.

    Пока он размышлял,  два пса,  те самые, которых он дразнил днем,

выскочили из-за поворота.   Оба  были чем-то возбуждены.  Только тут

Камио заметил, что за решеткой расположились люди - их было семь или

восемь  -  и все ели мясо,  нанизанное на палочки и распространявшее

восхитительный аромат.  Люди оживленно перелаивались,  - похоже,  то

был человечий молодняк. С бешено колотящимся сердцем Камио скользнул

в тень козлиной скалы и замер.

    Псы,  неистово ругаясь,  принялись кидаться на решетку.  Сначала

люди испугались и подались назад, но вскоре убедились, что собаки не

в состоянии причинить им вред, и разразились злорадным лаем. То были

яркие,  непоседливые создания,  затянутые  в  шкуры  из чужой кожи и

обвешанные цепями.  Одна  из  человечьих самок,   с малиновыми,  как

дюжина закатов,  волосами,  стала дразнить псов - она протягивала им

кусочек  мяса   и   хохотала,  наблюдая  за  их неудачными попытками

дотянуться до пищи.

    Наконец человечьему молодняку наскучило издеваться над собаками,

и компания двинулась прочь.  Овчарки  с  пеной  у рта изрыгали вслед

людям проклятия.  Когда люди скрылись,   псы  отошли  от  решетки и,

угрюмо переговариваясь, направились туда, где притаился Камио.

    Лис  затаил  дыхание.   Аромат  жареного мяса  все  еще витал  в

воздухе.  Но если собаки подойдут слишком близко, даже они неизбежно

почувствуют лисий запах.

    Один из псов остановился и поскреб за ухом.

    - Пошли, пошли, - заторопил второй.

    Ему,  видно, не терпелось сделать еще круг, убедиться, что все в

порядке. Но его напарник зевнул во всю пасть:

    - Да погоди ты.

    Вдруг  он  перестал чесаться,  замер  с поднятой лапой и потянул

носом воздух:

    - Ничего не чуешь? Клянусь, что...

    -  Очень  даже  чую,  -  насмешливо ответил второй,  -  чую  это

проклятое мясо и больше ничего.

    - Нет,   не  то...  не то... - Пес вздернул голову. - Лиса!  Это

лиса!

    - Чего?

    Второй  пес  повернулся  и двинулся назад.  Камио понял - нельзя

терять ни секунды.

    Он молнией выскочил из укрытия,  перепрыгнул через того пса, что

чесал ухо,   и  бросился к решетке.  Вторая овчарка налетела на него

сбоку, но Камио успел увернуться от лязгающих челюстей.

    Добежав  до ограды,  он подпрыгнул,  но едва достал до середины,

напрасно пытаясь зацепиться за железные прутья лапами.

    Соскользнув,   он  свалился прямо  на  спину одного  из  псов  и

перекатился через него. Зубы собаки вцепились в заднюю лапу лиса, но

прежде, чем челюсти сжались, Камио успел вырваться. К счастью, кость

осталась цела.  Второй пес нацелился на его живот, но лис завертелся

волчком,   и  собачьи челюсти щелкнули,   как  ножницы,  вырвав лишь

несколько шерстинок.

    Задыхаясь,  Камио вновь кинулся  к  ограде.   На этот раз собаки

пытались  окружить   его   с  двух  сторон.    Он   отчаянно петлял,

уворачиваясь  от  преследователей,  и в результате этих маневров псы

столкнулись лбами и полетели кубарем.  Мгновенно смекнув, что нельзя

упускать случай,  Камио вскочил псам  на  спины,  используя  их  как

стартовую  площадку.  Оттолкнувшись  от  сплетенных клубком собачьих

тел,   он  подпрыгнул вверх.   Псы  поняли,   что  послужили беглецу

трамплином, и зашлись от ярости, но было уже поздно.

    Камио совершил поистине великолепный прыжок,  сделавший бы честь

газели, и повис, зацепившись лапами за край ограды. В этом положении

он на мгновение замер,  чтобы хоть чуточку перевести дух.  Силы лиса

были на исходе, и он в любую секунду мог свалиться вниз. Псы под ним

подпрыгивали и рычали,  обдавая его горячим дыханием.  Казалось, они

вот-вот вцепятся в задние лапы Камио.

    Лис понял,  что обратного пути нет, - либо свобода, либо гибель.

Как  бы  то ни было,  он больше не вернется в зловонную клетку,  где

сохнет мозг, слабеют мускулы, гаснут чувства.

    Собрав последние силы,   он с ловкостью мартышки подтянул задние

лапы   и   уселся   на  краю ограды.  Секунду спустя Камио спрыгнул,

повредив   при   этом  правую переднюю лапу.  Собаки,  задыхаясь  от

бессильной  злобы   и   испепеляя  беглеца  ненавидящими  взглядами,

кидались на решетку. Камио торжествовал.

    - Что,  съели,  безмозглые твари?  -  крикнул  он  напоследок. -

Поделом вам. Наверняка вас теперь посадят в мою клетку, чтобы зря не

пустовала!

    Но сил на перебранку у Камио уже не оставалось. Осмотревшись, он

понял, что оказался на улице, где ревут машины, а по тротуарам снуют

люди,  вскочил и заковылял прочь в надежде найти укромное местечко и

отдохнуть вдали от людских глаз.

    Впрочем,    он   не  слишком  опасался людей.  Городские жители,

особенно те,  что выходят на улицы в такой поздний час, все как один

нелюбопытны и невнимательны. С остекленевшим взглядом они решительно

движутся  к  своей цели,  ничего вокруг  не  замечая.   Они  вряд ли

остановятся,   даже если станут свидетелями убийства себе подобного,

разве  что  это случится перед самым  их носом.  Люди,  спешившие по

улицам,  даже  и  не смотрели  на лиса,  а те,  кто скользил по нему

взглядом,   скорее  всего принимали  за  бродячую собаку.  Возможно,

кто-то  и  обращал на странную собаку внимание,  и даже догадывался,

что  это лиса,  но и тогда он лишь на несколько секунд замедлял свой

шаг,  прежде чем помчаться дальше.  Люди не привыкли смотреть дальше

своего носа,   их  интересуют лишь собственные дела.  Лишь один  раз

какой-то остроглазый продавец газет указал  на  лиса рукой и залаял,

но,  судя  по  голосу,   он ничуть не был встревожен при виде дикого

зверя.  За свою жизнь газетчик,  без сомнения, вдоволь нагляделся на

лис, ведь в городских предместьях их водилось множество.

    Вечером Камио как следует поел,  и поэтому запахи,  доносившиеся

из ресторанов и кафе, не слишком волновали его. Влекомый инстинктом,

он двигался прямиком  к реке,  которая протекала через центр города.

Там,  под мостом, он нашел убежище, которое было ему так необходимо,

дал отдых поврежденной лапе и облизал царапины на животе. Лис был на

седьмом небе  от  счастья.  Теперь  уж  он  ни  за что не вернется в

зоопарк.  Отныне он свободен.  Будь он львом или гепардом,  за ним в

погоню выслали  бы  отряд полицейских  и его неминуемо застрелили бы

или поймали в сети: ведь город не мог бы жить спокойно, пока грозный

хищник разгуливает  по улицам.  Будь он орлом,  в программе новостей

показали   бы  его фотографию.   Но  он всего лишь  лис  и ничем  не

отличается от своих многочисленных собратьев, обитающих на городских

окраинах.   Значит,    в   зоопарке   не  будут слишком сокрушаться,

обнаружив,   что он исчез,  быстренько водворят в его клетку другого

бедолагу  и  успокоятся.  Повезло,   что он самый обычный зверь и не

представляет ни ценности,  ни опасности.  Как хорошо,  что он просто

лис.

    Камио не ощущал себя в городе новичком.  Ведь до зоопарка он жил

в городском предместье,   и  там ему нравилось.  Конечно,  у него на

родине уличное движение было намного слабее, но Камио прекрасно знал

одно   из   главных  правил городской жизни  -  от дорог следует  по

возможности держаться подальше.  Знал  он также,  что у многих людей

глаза жаднее желудков  и в городе можно прожить без хлопот,  питаясь

выброшенными сосисками и гамбургерами.  Еще лису было известно,  что

люди,   которыми  кишмя  кишит  город,  вовсе  не  так опасны,   как

деревенские жители. У горожан нет привычки охотиться на лис, которые

роются в мусорных бачках;  если они и носят с собой оружие,  то лишь

для  того,   чтобы  убивать друг друга.  Обитатели города  не  будут

гнаться  за  лисой  на  лошадях  и  натравливать на нее свору гончих

собак,   готовых  вырвать  злополучному зверю кишки Конечно,  такого

добра,  как собаки, в городе хватает, но, как правило, хозяева водят

их  на поводках,  а от тех недотеп,  что расхаживают на свободе,  не

составляет труда улизнуть.  Самое опасное в городе - это дороги,  по

которым мчатся потоки машин.  Зрение  у  лис слабое,   и они нередко

гибнут под колесами.  Конечно, постоянная близость машин обрекает на

определенный риск,  но, надо признать, эти железные создания хотя бы

не отличаются свирепостью и злобой. Они никогда не свернут со своего

пути,     чтобы   прикончить   избранную   жертву.    Убивают    они

непреднамеренно,   к тому же не умеют перепрыгивать через изгороди и

взбираться  на  стены.  Стоит подняться с проезжей части на тротуар,

они  уже  не страшны.  Машины всегда плывут  по своей твердой черной

реке.

    Всю ночь Камио пролежал  под  мостом,  наблюдая  за  сверкающими

огоньками лодок,  проплывающих мимо.  Воздух здесь, в центре города,

пропитался бензином,   но  все же это было лучше,  чем запах ягуара,

который бродит  по  своей клетке всего  в нескольких футах от тебя и

тихонько клянется разорвать  на  куски всех  и каждого,  если только

вырвется наружу.   В  зоопарке Камио порой не мог сомкнуть глаза всю

ночь  напролет,   потому   что  несчастные узники просыпались каждые

несколько  минут  и  оглашали окрестности жалобными криками.  Может,

пахло  под  мостом  не  лучшим образом,  но по сравнению с зоопарком

воздух казался лису чистым  и  вкусным.  Он внес в какофонию запахов

свою лепту,  оставив  под  мостом метки.  Хотя  он  намеревался лишь

немного передохнуть здесь,  не было никаких причин позволять чужакам

вторгаться в его владения.

    Посредине ночи  под  мост сунулся тощий бродячий  кот - он нагло

пренебрег метками лиса,  сделав вид,   что  увлечен охотой на мышей.

Камио оскалил  на него зубы.  Несколько мгновений соперники пожирали

друг друга глазами.  Каждый пытался внушить другому, что с ним лучше

не связываться.  Наконец  кот  притворился,  будто увидал  за мостом

что-то  интересное,    и   убрался восвояси.  Кошки всегда поступают

подобным образом.   Они  ни за что не признают своего поражения,  но

Камио-то понимал  -  победа осталась  за  ним.  Кошки невелики,   но

прекрасно вооружены  - они незамедлительно пускают в ход чрезвычайно

острые когти,  и мало кто может сравниться с ними в ловкости.  Камио

много  раз  невольно восхищался  их  быстротой  и  проворством.  При

встрече с котом надо смело выдерживать его пристальный взгляд,  пока

он  сам не отвернет голову.  И лучше не приближаться к новорожденным

котятам, иначе останешься без глаза.

    Пожалуй,  решил Камио,  вскоре придется встретиться  с  котами и

енотами,   в  городе ведь  их  полно.  У себя на родине он то и дело

вступал с ними в стычки.

    На  следующее  утро   лис  чувствовал себя намного лучше.  Чтобы

проверить,  зажила  ли  поврежденная лапа,   он  немного прошелся по

берегу.  Хромота осталась,   но  Камио почти  не  ощущал боли.   Еще

день-два, и он будет совсем здоров.

    Утром  по мосту оглушительно загрохотали машины и люди засновали

туда-сюда  в привычной городской спешке.  Весь день Камио не покидал

своего пристанища.  Наступило время отлива,  река обмелела,   и  лис

спустился вниз.   Он  бродил по обнажившемуся дну,  покрытому вязкой

тиной, и охотился за чайками, больше ради забавы, чем пропитания. На

берегу  в  изобилии валялись объедки,  так что лису было чем утолить

голод;  развлечений у него тоже хватало.  Люди, проплывавшие мимо на

лодках и баржах,  видели Камио,  а некоторые даже указывали на лиса,

но сверху, с моста, его невозможно было заметить. День подарил Камио

немало удовольствий,  лис упивался свободой, мягкая тина ласкала его

больную лапу, и жизнь представлялась ему безоблачной и прекрасной. С

наступлением темноты  лис без страха вышел на улицы.  Похолодало,  в

воздухе носились снежинки,  и,  хоть в городе всегда намного теплее,

чем в полях и лесах, в такую погоду не мешает плотно набить желудок.

Чутье  безошибочно привело лиса  к  ресторану.  Обогнув здание,   он

подошел к задней двери, где стояли бачки для отбросов.

    Все  бачки  были  плотно  закрыты  крышками,   и  Камио пришлось

притаиться в тени, ожидая, пока кто-нибудь выйдет выбросить мусор. В

темноте туда-сюда шастали кошки  и  крысы,  тоже охочие  до  лакомых

кусков.   На  лиса  они  не обращали внимания.  Камио вполне  мог бы

перекусить крысой,   но  он решил запастись терпением и добраться до

вожделенных объедков.  Наконец  из  ресторана вышел человек,  открыл

бачок   и   что-то  бросил туда.  Небрежно надвинув крышку,  человек

поспешил обратно в кухню.  Как только за ним закрылась дверь,  Камио

подскочил к бачку и сдвинул крышку носом.  Она со стуком полетела на

землю,   а  лис прыгнул внутрь  и  принялся рыться в объедках носом,

пожирая то,  что приходилось ему по вкусу. Внезапно до Камио донесся

человеческий лай,  и,  прежде чем лис успел выскочить,  кто-то вновь

закрыл бачок крышкой, на этот раз плотно. Напрасно лис толкал крышку

головой.   Некоторое  время   он   был слишком поглощен едой,  чтобы

расстраиваться,   но,  до отказа набив себе брюхо,  он осознал,  что

оказался в ловушке. Теперь ему придется ждать, пока кто-нибудь вновь

откроет бачок.

    Из  задней  двери  ресторана   не  раз выходили люди,   до  лиса

доносился звук шагов.  Но все они подходили к другим бачкам,  словно

позабыв про тот,  где сидел Камио.  Однажды кто-то попытался поднять

крышку,  но,  видно,  человек,  надвинувший ее, сделал это на славу,

потому что она не поддалась.  Ждать пришлось дольше, чем рассчитывал

Камио.

    Чтобы скрасить томительные часы ожидания,  Камио предался мечтам

о далеких прекрасных странах,  о своей утраченной подруге,  о чудных

днях, что предстоят ему в будущем.

 

 

 

    ГЛАВА 8

 

    Камио разбудил грохот железа  и  гудение какой-то машины.  Лису,

заточенному   в  мусорном бачке,   эти  звуки показались ужасающими.

Обезумев от страха,  он пытался прогрызть стенки своей металлической

тюрьмы.  Вдруг кто-то сдвинул бачок  с места и поднял крышку.  Камио

немедля выпрыгнул;  ослепленный ярким сиянием дня,  он налетел прямо

на  человека   и   едва   не  сбил  его  с ног.  Раздался испуганный

человеческий лай,  бачок опрокинулся.   Но  Камио не стал любоваться

эффектом,  который произвело его внезапное появление. Он со всех ног

бросился  по  аллее,  добежал  до  забора и одним прыжком перемахнул

через него.  Даже оказавшись  на  другой улице,   лис все еще слышал

несущийся ему вслед человеческий лай и визг.

    Охваченный  паникой,   Камио позабыл  обо  всем  и  выскочил  на

проезжую часть. В ту же секунду что-то сильно ударило его в плечо, и

он кувырком полетел в водосточную канаву. Когда он попытался встать,

голова  у  него закружилась,   и  он опять повалился  в  грязь.   До

оглушенного  лиса  слабо  доносился  человеческий  лай,   потом   он

почувствовал,  что его схватили и поднимают.  Хотя прикосновение рук

было мягким и бережным, Камио извернулся, пытаясь вцепиться человеку

в палец.  Затем  его опустили на что-то мягкое,  и вскоре он ощутил,

что это мягкое движется и сам он движется тоже.

    Постепенно  к  лису вернулись слух  и  зрение,   он смог поднять

голову.  Выяснилось,   что он очутился в какой-то крошечной странной

комнатке,  а рядом - человек.  Человек внимательно смотрел вперед, в

одно  из окон,  что окружали их со всех сторон.  Камио выглянул в то

окно,   что было от него слева.  За стеклом пролетал город,  вспышки

света перемежались полосами тьмы. У лиса вновь закружилась голова, и

он  бессильно  опустил морду  на  лапы.  Человек,  сидевший впереди,

несколько раз обернулся,  и Камио успел различить, что у него темные

веки  и ярко-красные губы.  "Э,  да это самка", - сообразил лис.  Во

время пребывания  в  зоопарке  он  хорошо изучил человечью породу  и

знал,    что  существует особая разновидность ярколицых человеческих

самок.  Самцы,  как правило,  предпочитали их бледнолицым. Человечьи

самки,  за исключением тех,  что служили в зоопарке, всегда казались

лису довольно приятными и безобидными созданиями.  Правда, некоторые

из них,   как видно желая ввести в заблуждение врагов,  наряжались в

шкуры других животных,   к  примеру норок.  Изредка в таких странных

нарядах щеголяли даже самцы. Этот обычаи представлялся лису глупым и

непонятным,  и он был рад,  что самка, поймавшая его, обходилась без

подобных ухищрений.

    Внезапно движение прекратилось,  и самка,  повернувшись к Камио,

уставилась  на  него.  Камио оскалил зубы  и  зарычал,   так  что ее

раскрашенное  лицо  побелело   от   страха.   Она  выскочила наружу,

захлопнув дверь перед самым носом у пленника. Несколько секунд Камио

яростно рвал когтями мягкие стенки своей новой тюрьмы  и,   едва  не

ломая  зубы,   пытался  прогрызть дырку  в  полу.  Убедившись,   что

вырваться из заточения невозможно, лис приник к стеклу и увидел, что

самка привела на подмогу самца.  Оба глазели на него,  как,  бывало,

глазели  посетители  в  зоопарке.   По  белой шкуре  он  моментально

определил,    к  какой породе относится человек,  -  в зоопарке  ему

приходилось с такими сталкиваться.  От этих белых добра не жди - они

хватают тебя  и непонятно за что начинают мучить.  Вкалывают в шкуру

иглы,    брызгают   в   нос  какой-то  гадостью,    распространяющей

омерзительную вонь, впихивают в рот твердые противные шарики.

    "Надо вырваться отсюда  во  что бы то ни стало, - промелькнуло в

голове  у  Камио,  -  или белый усыпит меня".   Они  всегда усыпляют

зверей,  чтобы  без помех перевезти их куда-нибудь.  Камио прекрасно

знал, куда его отправят, - назад в зоопарк.

    Люди  меж  тем увлеченно перелаивались,  при этом белый мучитель

тряс  головой,    а   самка  размахивала  руками.   Неожиданно дверь

распахнулась   -   путь  к  свободе  был  открыт.  Камио остолбенел.

Несколько секунд он не двигался с места,  подозревая,  что это новая

хитрость.  Потом,  вспомнив,  что терять ему нечего, лис спрыгнул на

тротуар и неторопливо, с достоинством двинулся вдоль по улице. Никто

не бросился за ним в погоню,  и,  обернувшись,  он увидел, что самка

машет ему рукой.

    - Странные  все  же твари,  -  бормотал Камио себе  под  нос.  -

Сначала хватают тебя  и  везут незнамо куда  и зачем. - Теперь-то он

рассмотрел,   что  его тюрьмой была машина. - Потом отпускают на все

четыре стороны. Да, поди разберись с этими людьми.

    Дойдя  до  конца улицы,  лис наткнулся на высокий дощатый забор.

Между досками  он  обнаружил щель,  втиснул в нее свое гибкое тело и

оказался   на  краю огромной квадратной ямы.  Повсюду  -  и  на  дне

котлована,   и  по краям  - застыли какие-то машины.  Сейчас все они

бездействовали.   Лис  вздохнул  с  облегчением.   У него есть время

осмотреться  и собраться с силами.  По земляному склону он спустился

на дно котлована.  Здесь его было невозможно заметить из окон домов,

стоявших неподалеку от забора.

    Напившись   из   маленькой  лужицы,  Камио наконец утолил жажду,

которая мучила его уже давно. Потом он наставил нос по ветру и сразу

уловил запах другой лисы, скорее всего самки. Камио пошел на запах и

действительно вскоре увидел лисицу, которая спала на куче тряпья. Он

тронул ее носом, и она проснулась.

    - Привет, - сказал Камио.

    - Привет, - процедила она, приоткрыв один глаз. - Что надо?

    Камио,   не  ожидавший столь неприветливой встречи,   на секунду

растерялся,  но потом вспомнил, что он здесь чужак, не знает здешних

обычаев   и  ему  еще  предстоит завоевать расположение местных лис.

Вполне естественно,   они  будут  с  подозрением относиться  к лису,

который вторгся на их территорию.

    - Да ничего мне не надо, - примирительно заметил Камио. - Просто

я давно не говорил с лисой, вот и все.

    -  Зря теряешь время, - раздраженно пробурчала лисица. - Меня ты

не интересуешь,   тем  более  и выговор у тебя какой-то дурацкий.  Я

видала  и  почище.   Да  и вообще,  сейчас  не  время.   И  место не

подходящее.

    Сначала он не понял,  о чем это она, но потом сообразил - лисица

решила, что он предлагает ей стать его подругой.

    - Да пойми ты, я хочу только поболтать, и ничего больше.

    - Вот как? - И она зевнула.

    Камио заметил,  что шуба у нее всклокоченная,  лохматая и пахнет

так,  как пахнет невылизанный,  неухоженный мех. Она явно не следила

за  собой,    а,    по  убеждению Камио,   это  составляло первейшую

обязанность каждой порядочной лисы.

    - И для этого ты меня разбудил?

    - Говорю тебе, я давно не общался с лисами. Много лет назад люди

поймали меня,  увезли прочь от дома и заперли в клетку.  Я сидел там

безвылазно, а люди и их детеныши пялили на меня глаза. Я не мог даже

словом перемолвиться  с другой лисой.  Сам не знаю,  сколько времени

провел  в  заточении.  Расскажи мне,   что  это  за  город?   И куда

подевались  все  койоты и еноты?  Пока что я встречал только кошек и

собак.

    - Какие  еще  койноты?  Несешь чушь.   Я пришла сюда отдохнуть и

вовсе  не хочу,  чтобы меня донимали глупыми расспросами.  Ищи своих

койнотов в другом месте.

    - Да не нужны они мне вовсе. Просто я думал, что... Скажи, а что

здесь творится?  Почему  не  видно людей?  -  Камио указал носом  на

застывшие машины.  -  Люди наверняка работали  в  этой огромной яме,

что-то строили. Но где они теперь?

    -  Это  почти  что  о т д у ш к а, - пробормотала лисица. - Люди

здесь бывают, но не часто. Они уходят по ночам, и еще каждый седьмой

день.  Только  не спрашивай меня куда и почему.  Все,  что я знаю, -

обычно люди толкутся в этой яме, а на седьмой день, видишь сам, - ни

одного.   Вот  так.  А теперь,  может быть,  ты будешь так любезен и

оставишь меня в покое?

    -  О т д у ш к а?   Впервые слышу  это  слово.   Вот  что значит

очутиться  вдали   от   родных  краев.    И  много здесь таких мест?

О т д у ш е к? Или почти что о т д у ш е к?

    - В этой части города полно. Шесть дней подряд люди работают там

на своих машинах, а на седьмой там пусто и тихо.

    Неприветливость  лисицы  постепенно  улетучивалась,  возможность

просветить  неопытного лиса насчет городских нравов  и  обычаев явно

доставляла ей удовольствие.

    - Сам-то ты откуда? - осведомилась она. - Говор у тебя чудной. Я

такого никогда не слыхала.  И мех темный.  Ты из деревни,  что ли? А

может, из лесу?

    - Не совсем.

    - "Не совсем", - передразнила она. - Значит,  ты из деревни,  но

не совсем. Так, что ли?

    - Я сам толком не знаю,  откуда я.  То есть знаю, что родился не

здесь,   но  где она,   моя  родина,  далеко  ли  отсюда  -  это мне

неизвестно.

    - Заруби себе на носу - с этими ямами,  что роют люди, надо быть

настороже. Они всякие бывают. Некоторые пять дней подряд - настоящие

о т д у ш к и,  а на шестой и седьмой день там полно людей. Вижу, ты

совсем сбился с толку? Что ж, придется разъяснить тебе хорошенько. В

о т д у ш к е вроде этой люди работают на огромных машинах, а в тех,

других,   они орудуют лопатами.  Маленькие такие лопатки,  не больше

человеческой ладони.  А еще у них есть маленькие щеточки, и все, что

люди выроют из земли,  они бережно очищают этими щеточками. А здесь,

-  и  лисица махнула головой  в  сторону котлована,  - они стараются

вырыть земли побольше, и их совершенно не волнует, что там окажется.

Похоже,   они  заранее знают:  если там что и попадется,  это хлам и

трястись над ним нечего. Удивительно, правда?

    -  Да,   удивительно.  И очень интересно.  А можно по виду сразу

определить,   что  это за...  о т д у ш к а?  - с запинкой выговорил

Камио незнакомое слово.

    - Ясно,  можно.  Те, что бывают о т д у ш к а м и лишь один день

из семи,  очень большие, вроде этого. Пятидневные куда меньше, и там

не одна здоровенная яма,   а много,  и все разного размера.  Еще там

вечно валяются всякие рулетки и веревки...  хотя этой ерунды и здесь

хватает.  В общем,  сам смекнешь, что к чему, или получишь лопатой в

бок.

    С  этими  словами  лисица  поднялась   и   лениво направилась  к

ближайшей лужице;  напившись, она вновь вернулась к Камио. Некоторое

время она изучающе рассматривала лиса и наконец спросила:

    - Скажи, а подруга у тебя есть?

    Камио заметил,   что  зубы  и язык лисицы покрыты яркими желтыми

пятнышками. Уж не ест ли она, чего доброго, дурманных желтых грибов,

подумал он. Ими ведь можно отравиться насмерть. Но прямо спросить об

этом лис постеснялся, опасаясь, что его сочтут невежей. Потом, когда

они познакомятся поближе,  он обязательно выяснит,  насчет дурманных

грибов, решил Камио.

    - Сейчас  я  один,  -  ответил  он  и в свою очередь внимательно

взглянул  на  лисицу.  Не первой молодости.  Разжирела,  и мех начал

редеть.  Конечно, это не главное. Он сам давно не лисенок, к тому же

сейчас линяет.  Пожалуй,   к лету вид у обоих будет довольно жалкий.

Вряд ли их сочтут красивой парочкой, скорее наоборот.

    -  У меня тоже никого нет, - заявила лисица. - Был приятель,  да

сбежал  с  одной...  -  Тут она ввернула крепкое словечко. - Толку с

него  все равно было немного.  Они здесь,  в ж и в о п ы р к е,  все

такие, хилый народ. Сама-то я из лесу, как и ты...

    Камио уже открыл рот,  чтобы возразить, но подумал, что это лишь

запутает дело, и промолчал.

    - Знаю,   там  у  вас  в лесах привыкли находить себе пару раз и

навсегда.  Конечно,  у нас,  в ж и в о п ы р к е,  такое тоже иногда

случается.    Но   теперь здесь развелось столько лис,  можно менять

дружков и подружек хоть каждый год.  Ну и связи,  ясно, уже не такие

прочные. По виду ты лис что надо...

    - Спасибо, - проронил Камио.

    Ему было неловко.  Эта циничная, острая на язык особа не слишком

пришлась ему по душе.  Может,  это и предрассудок, подумал он, а все

же лисицу украшает сдержанность и скромность.  Взять хоть его бывшую

подругу,  ту,  что увернулась от сетей, в которых запутался Камио, и

осталась  на  свободе.  Сообразительности  и  хитрости  ей  было  не

занимать, но она вовсе не походила на эту развязную замухрышку.

    - Долго ты собираешься здесь пробыть?

    -  Ну,  на день-то точно останусь.  Хочется побольше разузнать о

городской жизни.

    - Понятно.

    Она придвинулась  к  нему ближе  и  улеглась так,  чтобы их тела

соприкасались.  Камио  не  возражал,  хотя лисица порядком придавила

его. Так они лежали часа два, согревая друг друга.

    - Знаешь,   я  как-то слыхал  про  чудесную страну, - сквозь сон

пробормотал Камио.  -  Деревья  там  высоченные,   и  у них огромные

плоские листья,  которые бросают на землю густую тень. А небо яркое,

просторное,  высокое и всегда синее-синее.  Конечно,  дождь там тоже

бывает  -  иногда льет  по нескольку дней.  Но земля сразу впитывает

воду.   А  реки порой переполняются  и  выходят из берегов.  Мутные,

коричневые реки, и там полно крокодилов, гиппопотамов...

    - Кого-кого?

    - Ну таких зверей.  Здесь их нет, они живут только в той стране.

А здесь их встретишь разве что в зоопарке.  Да,  там в Стране Львов,

стране  гор  и пустынь,  почти нет людей.  Жизнь там течет медленно,

будто  в  полусне,   и  в  то  же время даже воздух словно будоражит

тебя...   Да,   любой тамошний шакал скажет,   в Стране Львов особый

воздух...  дурманящий. А людей нет. Или совсем, совсем мало. Да и те

гоняются только за слонами и носорогами.

    - Какими-какими рогами?

    - Понимаешь,   это  такие...  В общем,  неважно.  Их надо видеть

своими глазами.   Те,   что жили  в  зоопарке,  все посходили с ума,

представляешь...  Наверное,  я бы тоже тронулся, если бы меня увезли

из такой дивной страны... Там столько простора - можно бежать целыми

днями и не встретить ни города,  ни даже маленькой деревеньки. Хотел

бы я там побывать!  Хотя,  спору нет, еду легче добыть в городе, где

людей что муравьев.

    -  В  ж и в о п ы р к е,  -  вставила лисица,  прервав поток его

мечтаний. - Кстати, о еде. Не пора ли нам подкрепиться?

    - По-моему, самое время, - согласился Камио.

    Он сразу почувствовал, что успел проголодаться,

    - Меня зовут О-тассо, - сообщила новая знакомая,  вялой поступью

направляясь к дыре в заборе. - А тебя?

    - Камио.

    - А-камио?

    - Нет, просто Камио.

    - Смешное имя. Откуда ты, говоришь?

    -   Из  лесу,  -  торопливо ответил  он,   не желая возобновлять

запутанный  неловкий разговор.  -  А куда  мы  пойдем  на  промысел?

Прошлой ночью  мне  не повезло:  только залез в мусорный бачок,  как

меня  захлопнули  крышкой.   Просидел   там   до утра.  Удовольствие

сомнительное.

    О-тассо оскалила зубы:

    - Нет,  таскать объедки из бачков - это скучно.  А мы с тобой не

только поедим, но и повеселимся. Здесь поблизости есть одно местечко

- люди берут там горячую еду и несут домой. Туда и пойдем.

    Она выскользнула  на  улицу,  и Камио вслед за ней.  При мысли о

теплой еде желудок его сжимался. Он терпеть не мог теплого. Холодное

куда вкуснее.  К тому же холодную еду намного проще добыть. В бачках

все быстро остывает. Но лисица замыслила что-то другое.

 

    Камио и О-тассо,  миновав несколько пустынных улиц,  оказались в

узеньком  переулке,  мощенном булыжником.   Там  находился маленький

ресторанчик   -  в  нем  не было столиков,   за  которыми люди едят.

Посетители покупали  еду  и уносили  с  собой.  Камио знал про такие

заведения   -  около  них  всегда можно найти аппетитные гамбургеры,

приправленные соусом.

    Правда,   ресторан,    к  которому привела  его  новая знакомая,

распространял  какой-то  необычный  запах.   Ароматы,  носившиеся  в

воздухе,  были слишком приятными  и  острыми.  Люди выносили  еду  в

особых  блестящих коробочках.  О-тассо сделала лису знак припасть  к

земле и затаиться в тени у дверей.  Сама она поступила точно так же.

Прояснившиеся,   блестящие  глаза лисицы были устремлены  на  дверь,

откуда выходили посетители.

    - Сейчас полакомимся на славу, - беспрестанно бормотала она себе

под нос. - Вот уж будет объеденье. До чего люблю горяченькое...

    - Может,   нам  лучше ждать  у задних дверей? - спустя некоторое

время прошептал Камио.  Но лисица в ответ лишь сверкнула глазами,  и

он понял - сейчас с ней лучше не спорить.

    Сквозь застекленную дверь Камио видел темнокожих людей,  которые

не покладая рук суетились в клубах пара.  Стены ресторана были обиты

темно-красной тканью,  тут и там висели картины, изображающие что-то

вроде водопадов. Конечно, лису не удалось разглядеть их как следует,

он ведь  не  мог долго задерживать взгляд  на неподвижных предметах.

Зато запахи он ощущал явственно,  необычайные,  резкие, экзотические

запахи.  Интересно, что за еда скрывается в этих блестящих коробках,

размышлял лис.

    Люди  с  коробками  в  руках выходили  из ресторана по двое и по

трое.  О-тассо все ждала подходящего момента.  Наконец в дверь вошел

одинокий  посетитель.  О-тассо потянула воздух носом  и  напряглась,

приготовившись к решительным действиям.

    - Отлично,  -  прошептала она.  -  То,   что нам надо.  Когда он

выйдет,   ты  его отвлечешь,  а я выхвачу пакет.  Как только я скажу

"пора", беги за мной, но...

    Лисица смолкла, потому что человек уже выходил из ресторана.

    - Пора!

    С   невероятной   скоростью  лисица  устремилась  вперед,      а

недоумевающий Камио покорно последовал за ней

    О-тассо, словно в лунатическом сне, бросилась прямо на человека,

подпрыгнула и выхватила у него еду.  С коробкой в зубах она кинулась

наутек. Камио ничего не оставалось, как бежать вслед.

    Человек,  пронзительно залаяв, налетел на лиса и пнул его в бок.

Впрочем,  удар был не настолько сильным, чтобы сбить Камио с ног. Из

ресторана выскочили еще двое и тоже бросились в погоню.  О-тассо тем

временем скрылась из виду.

    С бешено колотящимся сердцем Камио мчался  по улице.  Наконец он

свернул   за   угол   и   понял,    что   ему  удалось  улизнуть  от

преследователей.  Тем же самым путем,  который они недавно проделали

вместе  с  О-тассо  он  добрался до дощатого забора и шмыгнул в дыру

Воздух был пропитан пряным ароматом,  так что лис не сомневался - на

расстоянии  нескольких  миль  каждый человек способен догадаться  по

запаху,   где  искать украденную еду.  О-тассо,  устроившись  на дне

котлована, с жадностью пожирала содержимое блестящей коробки.

    Увидев его, она подняла голову:

    - А, пришел. Давай ешь. Я тебе оставила половину.

    Сунув  нос в коробку,  Камио понял,  что лисица его надула.  Там

оставались  лишь  жалкие  объедки.   Подумать  только,   из-за  этой

ничтожной добычи  он  только  что  рисковал жизнью!  Да,  в голове у

О-тассо явно завелись жучки. Конечно, воровать еду - самое привычное

дело  для  любой городской лисы.   Но  выхватывать ее прямо из рук у

людей - это ж надо совсем спятить. Иного слова не подберешь.

    Камио взял в рот кусок мяса, покрытый желтым соусом. В следующее

мгновение лису показалось,   что  мозги  его расплавились и брызнули

сквозь уши в ноздри. Горячо!

    Горячо! Горячо! Горячо!

    Проглоченный кусок обжег чувствительный  рот  лиса,  его горло и

внутренности,   опалил  перечным огнем  все  нежные вкусовые центры.

Слезящиеся глаза Камио готовы было выскочить из орбит.

    - Ах-ах-ах-ах-а! - застонал он.

    О-тассо понимающе кивнула:

    - Здорово, правда? Потрясающее ощущение!

    Камио  стремглав  бросился  к  ближайшей луже  и  принялся пить,

пытаясь  затушить  бушевавший   в   животе  пожар.  Вернувшись,   он

обнаружил,  что лисица доела все остававшееся в коробке до последней

крошки.

    -  Ох,   извини,  -  рассеянно заметила она,  словно сделала это

ненароком. - Ничего, мы еще добудем, для тебя. На этот раз ты будешь

вырывать, а я отвлекать. Пожалуй, мы с тобой неплохо сработаемся, а?

    - Что это за штука? - выдавил из себя осипший Камио.

    -  Ну,   не знаю,   как  она называется,   эта  еда.  Она хороша

свеженькой, с пылу, с жару. Иначе совсем не то. В бачках все слишком

быстро остывает,   так  что  я  туда не суюсь.  Вкуснятина,  правда?

Горяченькая, остренькая. Я обожаю горяченькое. Ела бы да ела. Ничего

другого  я  теперь  и  в  рот  не беру.  Честно говоря,  - задумчиво

продолжала она,  взглянув  на  понурого Камио,  -  поначалу у тебя в

кишках будет твориться черт знает что.  Света белого не взвидишь! Но

к  этому скоро привыкаешь.  Надо прочувствовать вкус  и  языком,   и

нутром,  тогда  и  получишь настоящее наслаждение.  Ох,  как я люблю

горяченькое! И чтоб острого соусу побольше!

    Теперь-то  Камио понимал,  почему друг О-тассо сбежал  с  другой

лисицей.  Эта чокнутая сама искала опасностей на свою голову - и все

ради огненной дряни,  способной прожечь камень,   не то что желудок.

Камио  был  отнюдь не робкого десятка,  но он считал,  если идешь на

риск, в конце тебя должна ждать награда, а не наказание.

    - Знаешь,  я уже сыт, - сказал он. - Больше не хочу.  Я и не был

особенно голоден.  На сегодня,  думаю,  хватит.  Сходим туда завтра,

ладно?

    Лисица  явно  была  разочарована,    но   не  стала возражать  и

свернулась калачиком на куче тряпья.

    - Ладно.  Разбуди меня, когда придут люди. Хотя я сама проснусь.

Эти проклятые машины  так  ревут,   что  никакого покоя  от них нет.

Ничего,  Камио,  скоро ты привыкнешь к жизни в ж и в о п ы р к е.  Я

научу тебя всему, что сама знаю. Ведь когда у нас появятся детеныши,

тебе придется одному добывать еду для всей семьи.

    - Какую еду? Обычную или...

    -  Зачем   нам   обычная?  -  возмутилась О-тассо.  -  Нам нужна

настоящая,  горячая.  Вырастим крепких,  сильных детенышей.  Нет, ты

будешь приносить нам горячую, только горячую.

    - Хорошо, - торопливо согласился лис. - Горячую так горячую.

    Как только О-тассо уснула, Камио украдкой выскользнул через дыру

в заборе.  Нет,  жизнь  в  этом городе совсем  не  похожа на жизнь в

предместье,   к  которой  он  привык,  размышлял про себя лис.  Надо

убираться отсюда прочь, туда, где еда прохладнее и вкуснее.

    Неторопливой рысцой  лис  шел  по  вечерним улицам.  Изредка ему

встречались кошки и другие лисы, но люди почти не попадались. В этот

странный седьмой день центр города отличался  от предместья особенно

разительно.  В предместьях, вспоминал Камио, люди с утра высыпают из

домов,  копошатся на лужайках, возятся в садах, моют машины. Повсюду

снуют собаки, а в полдень люди, принаряженные, в белых шляпах, важно

шествуют  к церквам.  (Кстати,  в другие дни,  не в седьмой,  церкви

почти всегда пусты  и в них можно без помех спрятаться. ) Потом люди

принимаются ходить из дома в дом,  друг к другу в гости. Здесь же, в

центре,  все люди словно сквозь землю провалились. Впрочем, Камио не

имел ничего против.

    Неплохо  бы  найти один  из  этих,  как их,  о т д у ш е к,  про

которые рассказывала О-тассо, мечтал он. Что может быть лучше места,

где люди появляются лишь изредка,  небольшими группами.   У  него на

родине такие места, разумеется, тоже встречались, например вблизи от

железных дорог.  Только  у  тамошних лис не было для них специальных

слов.  Дома  у  Камио лисы разделяли все места на земле на опасные и

безопасные.   "Здесь опасно?  "  - первым делом спрашивали  они  при

встрече  с  койотом  или  енотом.   Все  дикие животные,  живущие  в

пригороде,  считали своим долгом ответить на этот вопрос,  даже если

его задал извечный враг.  Потом  вы  можете сражаться до смерти,  но

сперва ответить, не угрожает ли вам здесь людское вторжение.

    - О т д у ш к а,  ж и в о п ы р к а,  напридумывали словечек,  -

бурчал Камио.

    В этом городе животным,  похоже, не приходилось сражаться друг с

другом за пропитание так яростно, как у него на родине. Там, бывало,

и двадцать ярдов  не  пробежишь,   не встретив другого зверя.  Хотя,

спору нет,   и  еды  там  было больше.  Здесь же главными городскими

обитателями,  как видно,  были бродячие кошки,  которые слонялись по

улицам,   как  привидения.  Судя  по  виду,  злобы  и коварства этим

созданиям занимать не приходилось.  Некоторые выглядели так,  словно

их разорвали  на  куски,  а после наспех сшили.  У многих не хватало

глаз, ушей, а то и хвостов, на боках и на спинах были вырваны клочья

шерсти. Да, похоже, нрав у местных жителей крутой, решил Камио.

    Он брел по улицам,  продуваемым ветром, и все больше убеждался -

новый  дом  ему лучше искать не в этом городе.  Из пропахших влажной

землей  аллей  и  бульваров бродячие кошки сверлили  его  холодными,

немигающими,   словно электрические лампочки,  глазами.  Стоило  ему

войти  в  парк,  другие лисы бросали на него свирепые взгляды,  ясно

говорившие,   что чужаку надо убираться подобру-поздорову.  Покрытые

паршой  собаки  вряд  ли  были способны загрызть Камио,  зато вполне

могли заразить  его чесоткой.  Нет,  город оказался совсем не таким,

как ожидал лис.

 

 

 

    ГЛАВА 9

 

    Вскоре Камио окончательно уверился, что город вовсе не то место,

где он хотел бы провести остаток своих дней. Выяснилось, что жить на

шумных людных улицах куда труднее, чем ему показалось сначала.

    За три дня, прошедшие с тех пор, как он расстался с О-тассо, ему

ни разу  не  удалось  как  следует поесть.  Почему-то  лис все время

забредал в те районы, где невозможно было добыть и крошки съестного.

В первый день  его  занесло  в брошенный док - лучшего места,  чтобы

спрятаться от людей,  не сыщешь.  Животные там, однако, не селились.

Даже крысы покинули пустые бетонные склады.   У причалов по-прежнему

стояли  проржавевшие  насквозь,    дряхлые  корабли,     с   которых

давным-давно разгрузили  все  товары.  Камио поспешил унести ноги из

этого царства запустения.   На  второй день  лис оказался в шикарном

районе  -  дома там,  казалось,  были сделаны  из стекла и упирались

крышами  в  небо,  тротуары сверкали чистотой,   а люди,  тоже точно

стеклянные,   поспешно  выскакивали  из  дверей машин  и  влетали  в

подъезды.  Судя по всему,  они могли не есть целыми днями. На третий

день  Камио  начал подумывать,   что  было  бы  разумнее остаться  с

О-тассо,  несмотря  на ее пагубное пристрастие к обжигающей перченой

пище.   Он  приплелся  в  какие-то трущобы,  -  здешним жителям едва

хватало еды для себя, и им нечего было выбрасывать в мусорные бачки.

Те жалкие отбросы,  которыми  лис  смог поживиться на помойке в этом

нищенском квартале,  ничуть не утолили его голода. Изнуренному Камио

казалось, что его желудок вывалился наружу и тащится вслед за ним по

булыжникам.

    Вечером, прокравшись между бесформенными кучами тряпья - то были

бродяги,  ночующие прямо  на земле, - Камио спустился вниз по аллее.

На земле он наткнулся на черствую горбушку хлеба, покрытую плесенью.

С жадностью сжевав свою находку,  Камио вдруг заметил  в самом конце

аллеи труп другого лиса.   Он  подошел  к  мертвецу и со всех сторон

обнюхал  его.  Остекленевшие глаза трупа уставились  в  глаза Камио.

Охваченный  странным  трепетом,   живой   лис   долго  кружил вокруг

мертвого. Трудно было решиться и вонзить зубы в окоченевшую плоть, в

мясо,  которое отнюдь  не было пищей.  Попадись Камио другое мертвое

животное,  наверное, он съел бы его. Но перед ним лежал соплеменник,

и, хотя голова у Камио кружилась от голода, он не мог прикоснуться к

трупу.   Потухшие  глаза  смотрели сурово,  челюсти были непреклонно

сжаты,  на острой морде застыло ожесточенное выражение. "Куда же так

строго смотрит мертвец,  -  размышлял Камио,  - возможно,  не в мир,

который  он оставил,  а в себя самого".  И как тонка,  как ненадежна

грань, отделяющая его, живого, от того, кто недвижно распростерся на

земле.  Легкие Камио полны воздуха,  легкие мертвеца пусты  -  вот и

все! Лишь глоток воздуха! Встреча со смертью угнетающе подействовала

на Камио, и он торопливо покинул аллею.

    Несколькими  минутами позже  его  вырвало только  что  съеденной

горбушкой.  Крысиная отрава,  догадался лис.  Как только он сразу не

распознал этот запах?   К  счастью,   его  желудок оказался умнее  и

извергнул яд.

    Той  же  ночью,  слоняясь поблизости от железнодорожного склада,

Камио повстречал  на  редкость приветливого  и  дружелюбного лиса по

имени А-лобо.  Узнав, что Камио несколько дней не ел, новый знакомый

поделился   с   ним  запасами   из  своей кладовой.  Признательность

странника,  встретившего на чужбине подобную щедрость и радушие,  не

знала  границ.   Как  ни силен  был  голод Камио,  лис,  прежде  чем

наброситься на съестное, рассыпался перед А-лобо в благодарностях.

    А-лобо  был нервным лисом с беспокойным,  бегающим взглядом.  Он

поведал Камио,  что городские улицы осточертели ему своим шумом и он

счел за благо переселиться сюда, в о т д у ш к у. Здесь относительно

безопасно,  утверждал А-лобо.  Конечно, если живешь у самой железной

дороги, приходится все время остерегаться поездов, но их приближение

слышно  издалека:  рельсы долго гудят  и  вибрируют,  прежде  чем  с

грохотом  пролетит  тяжелый  состав.   Порой,   сообщил  Камио новый

приятель,  поезда идут один  за другим,  а иногда здесь совсем тихо.

Люди частенько выбрасывают  из  окон вагонов недоеденные сандвичи  и

пирожки,   а  на худой конец,  всегда можно поймать мышь  или крысу.

Жизнь,    конечно,   несколько  однообразна,   зато  всегда  вдоволь

нанюхаешься машинного масла и смазки.

    - Неужели тебе нравится эта вонь? - поразился Камио.

    Оба лиса улеглись  под  насыпью,   над их головами убегали вдаль

черные провода, натянутые между столбами.

    - Об... божаю,  к... как п... ппахнет масло, п-ппросто обожаю, -

заикаясь,  выговорил А-лобо. - А к... когда м...масло ггггорит - это

же п-ппросто чудо.

    А-лобо отнюдь не блистал красотой.  Однажды он едва не попал под

поезд, поплатившись за собственную неосторожность ухом и глазом. Вся

левая сторона его морды была перекорежена и покрыта шрамами. Подобно

О-тассо, доброжелательный лис явно получал удовольствие, рассказывая

неопытному новичку о железной дороге,  которую он называл "пути",  о

прелестях жизни рядом со складом.

    - Оттепляй уже з... здесь, з...ззначит, скоро весна Это хорошо -

нн...надоела холодрыга.

    - Оттепляй?

    - Разве т...ты не знаешь? Ввесенний ветер, легкий бриз.

    - Понятно.

    Кажется,  немилосердная судьба забросила  его  в город,  где все

лисы  чокнутые,  сокрушенно подумал Камио.  Одной подавай мясо,   от

которого   из   ушей  идет пар,  другой  уже  не может дышать чистым

воздухом и упивается запахом горящего масла.

    Гром приближающегося поезда прервал их разговор. Солнце играло в

бесчисленных  окнах  вагонов   -   на  Камио  это  зрелище произвело

чарующее,   почти  гипнотическое  действие.  Пока поезд грохотал  по

рельсам,  лиса можно было брать голыми руками  - он словно оцепенел.

Шум колес заглушал  все  звуки,  запах машинного масла - все запахи,

блеск стекла приковывал к себе взгляд.

    Наконец грохот стих;  тогда А-лобо повернулся к Камио и спросил,

не доводилось ли тому принимать участие в "игре".

    - В игре?  Разумеется, когда я был лисенком, только и делал, что

играл... Но теперь? По-моему, играть не самое подходящее занятие для

взрослого лиса.

    -   Это  особенная игра.  Хочешь попробовать?  3-ззна-ешь,   она

п... придает ж... жизни остроту.  Т... только есть  да  сп... пать -

т...  тоска  зеленая.   В  ж... жизни ддолжны быть п... приключения,

с...согласен?

    - Ну наверное...  Хотя не знаю.  Когда я жил в зоопарке,  целыми

днями мечтал о приключениях. Там действительно нет других дел, кроме

как есть  да  спать.  Вот и подыхаешь со скуки.  Но здесь,  на воле,

добыть себе пропитание  и  найти укромное местечко  для  сна  не так

просто. По-моему, здесь сама жизнь - сплошное приключение.

    -  Вот  уж нет,  - с досадой возразил А-лобо. - Глупости. - И он

нервно  затряс головой,  потому  что  на тропе поблизости  от  путей

показалась группа людей.

    До зоопарка Камио случалось жить рядом с железной дорогой,  и он

знал   -   перелезать  через ограждение  у  насыпи  не  в человечьих

привычках. Правда, иногда на шпалах появляются люди в ярких жилетах,

с инструментами в руках,  но такие нашествия происходят  нечасто.  К

тому   же   рабочих  всегда можно увидеть издали  и  заблаговременно

спрятаться в канаве.

    -  Так что это за игра такая? - вернулся к прерванному разговору

Камио, когда люди скрылись из виду.

    А-лобо поднялся и встряхнулся.

    - Идем. Сейчас сам увидишь.

    Расхлябанной походкой он направился к рельсам.  Камио, сгорая от

любопытства,   шел  за  ним  вслед.  А-лобо улегся  на  гравии между

шпалами, опустив голову на лапы.

    - Делай, как я, - распорядился он.

    Камио послушно улегся рядом с новым другом.  Скорее всего сейчас

они  будут  кого-нибудь  вынюхивать   или   выслеживать,  решил  он.

Наверное,   вблизи   от  путей водятся какие-нибудь мелкие животные,

крысы или что-то в этом роде. Здесь они с А-лобо подкараулят добычу.

    Некоторое время  оба лиса лежали неподвижно,  но вскоре Камио не

вытерпел.

    - Чего мы ждем? - прошептал он.

    - Ш-шшш.

    И Камио вновь затих.  Лежать между шпал было довольно приятно  -

лиса обдувал легкий теплый ветерок,   а  солнышко грело  ему  спину.

Приходилось  бороться   с   подступающей дремотой.  Спать здесь было

нельзя,  ведь каждую минуту мог налететь поезд.  Закрыв глаза, Камио

мечтал  о  чудесной стране,   где  нет  ни поездов,  ни машин,  лишь

бескрайние леса  и горы с белыми вершинами.  Ласковые солнечные лучи

гладили  шоколадно-коричневую  шубу  лиса,   даже  блохи,  казалось,

задремали  и не беспокоили Камио.  Ему припомнился один далекий день

на родине: он и Роксина, его подруга, сидели у реки, что протекала у

них  в  предместье.   С  тех  пор как берега реки покрылись бетонным

одеянием, а большая часть воды ушла в подземные трубы, люди почти не

заходили сюда.   И все же здесь,  в тени моста и домов,  обступивших

реку   со  всех сторон,  иногда удавалось поймать рыбу,  беззаботную

рыбу,  которая  в поисках корма подплывала к самой поверхности воды.

Вот тут-то лисы и выхватывали ее зубами.  Наевшись до отвала,  они с

Роксиной нежились  на  солнышке,   а  по мосту  над ними грохотали и

грохотали грузовики, и бетонный берег так приятно вибрировал.

    Внезапно Камио проснулся.  Рельсы дребезжали  и  тряслись,   как

живые.  Грохот,  нарастающий грохот приближался  с  каждой секундой.

Даже гравий перекатывался и дрожал, точно в волнении.

    Поезд!

    Камио вскочил.

    - Поезд идет! - во всю глотку завопил он.

    Камио  прыгнул,   чувствуя,    что  воздушный поток,  вздымаемый

поездом, увлекает и затягивает его. Пронзительный свист рассекаемого

воздуха оглушил лиса.  Волны грохота накатывались  на  него одна  за

другой,   не  давая передышки.  Обезумев от ужаса,  Камио скатился с

насыпи, больно ударившись о жесткую, поросшую чахлой травой землю. В

нескольких дюймах  от  него неслось  по  стальным рельсам неумолимое

чудовище,   и  колеса его без умолку выбивали жестокую песню смерти,

песню,  которая резала  уши  лиса и наполняла его сердце томительным

страхом.   Ему  казалось,  этот страх не пройдет никогда,  одуряющий

грохот будет преследовать его вечно. Никогда раньше он не подходил к

поезду так близко.  Стоило ему замешкаться хоть на мгновение,  и его

жалкие останки  не  прельстили  бы даже ворону,  пронеслось у него в

голове.  Его раздавило бы в лепешку,  да что там - от него и мокрого

места не осталось бы.  А поезд, словно мощный, грозный зверь, мчался

и  мчался  вперед,  неукротимый  и  беспощадный.  Свист рассекаемого

воздуха   и   стук  колес способны были заглушить предсмертные визги

тысячи лис.

    Наконец поезд скрылся.

    Содрогаясь  всем  телом,   Камио  поднялся  и  огляделся вокруг.

Бедняга  А-лобо  нашел свою смерть,   в  этом Камио  не  сомневался.

Действительно,   его  новый приятель неподвижно лежал  на шпалах,  а

Оттепляй,  или,  как они здесь называют, весенний ветер, шевелил его

облезлый,  свалявшийся мех. Какое печальное зрелище, вздохнул Камио.

Мертвое тело беспомощно распростерлось  на  жестком гравии,  а душа,

наверное, мечется внутри в поисках выхода.

    Внезапно труп шевельнулся.  Мутные глаза открылись,   они  сияли

каким-то  удивительным  блеском  -  это напомнило Камио взгляд лисы,

которую  он знал когда-то,  лисы,  пожиравшей подозрительные зеленые

грибы с белым пушком на шляпке.

    -  Ты  жив,  -  все еще не веря собственным глазам,  пробормотал

Камио. - Но поезд... он же проехался прямо по тебе!

    - Это и есть игра, - ответил А-лобо.

    Слова падали у него изо рта, словно капли меда из раскуроченного

улья.

    - Всякий раз,  ложась на шпалы,  я говорю себе:  ну все, А-лобо,

пришел твой смертный час.  Знаешь,  когда поезд грохочет  над тобой,

едва  не  задевая своим железным днищем,  ужасно хочется вскочить  и

бежать прочь.   Вот  этого-то и нельзя делать.  Если вскочишь,  тебе

сразу крышка.  Лежи недвижно  или  умрешь.   И  вот я лежу ни жив ни

мертв, вокруг все грохочет. По обеим сторонам от меня стучат колеса,

над  самой  головой   -  сплошной поток ревущего металла.  Лежишь  и

знаешь:  стоит шевельнуться, и тебе снесет голову. Начисто снесет. И

мозги вышибет.  Я часто представляю,  как голова моя подпрыгивает по

насыпи,  а тело,  раздавленное,  обмякшее, тащат колеса, превращая в

рваную тряпку.  Представляю, а сам лежу недвижно среди этого жуткого

грохота.  Наконец  шум  затихает,  я вновь вижу свет и понимаю - все

позади.  Я опять победил. Победил страх. Мы схлестнулись с ним не на

жизнь, а на смерть, и я победил, победил, победил! Знал бы ты, какая

это радость! Какое счастье!

    На  морде  А-лобо  застыло  отсутствующее  выражение,    взгляд,

казалось,  был устремлен в неведомые дали. Точно такой же взгляд был

у шакала, который в зоопарке рассказывал Камио о Стране Львов.

    А-лобо говорил взахлеб и ни разу не заикнулся. Перед Камио стоял

совсем новый,  уверенный в себе лис,  не похожий на прежнего робкого

недотепу.   Да,   А-лобо игра явно помогла обрести себя.  Но Камио в

такой помощи не нуждался. Ему и так хватало самоуверенности.

    - Из-за тебя я едва не погиб, - сердито заметил он.

    А-лобо недоуменно заморгал:

    - Из-за меня?

    - Ты должен был объяснить мне заранее,  что это за игра такая, и

я бы сам решил, хочу я играть или нет.

    - Но ты бы мог решить, что не хочешь.

    - Конечно. Это же безумие, так рисковать.

    - И ты бы никогда не испытал этого.  Как знать,  понравится тебе

игра или нет, покуда ты сам не попробовал.

    - Не надо прыгать в огонь, чтобы узнать, что он жжется.

    А-лобо покачал головой:

    - Все это я уже слышал. Огонь - это совсем другое.

    Он помолчал, и нерешительно спросил:

    - Ну и как, тебе понравилось?

    - Честно говоря, слово "понравилось" не слишком подходит к тому,

что  я  испытал.   Я выпрыгнул из-под самых колес поезда.  Нет,  эти

сумасшедшие забавы не для меня.

    А-лобо кивнул:

    - Ну извини.  Знаешь, моя подруга, когда первый раз играла, тоже

не выдержала и прыгнула. Она долго наблюдала, как я играю, и в конце

концов захотела попробовать сама.  Но страх оказался сильнее ее,  и,

когда на нас стал надвигаться поезд, она прыгнула.

    - Наверняка она потом костила тебя на чем свет стоит.

    - Нет. Она не ругалась. Она попала под поезд. И умерла.

    Камио был так потрясен, что слова застряли у него в горле.

    Остаток  дня  оба лиса провели  в  поисках сандвичей и пирожков,

валявшихся вдоль путей,  и мертвых животных,  которых А-лобо называл

х а н ы р а м и.  Наступил вечер.  Когда сгустилась темнота, к путям

подошли люди, засветили фонари и подожгли проколотую канистру из-под

масла.   Воздух  наполнился едкой вонью,  которую А-лобо вдыхал всей

грудью.  Он вовсе не считал, что близость людей представляет для них

опасность.  Камио тоже не стал прятаться,  но, пока люди не ушли, он

все время был начеку. Ближе к рассвету он сказал А-лобо:

    - Думаю, лучше мне уйти прочь из города.

    - У...уйти и...из ж ж...ж и в о п ы р к и? Н-но куда? - Заикание

вновь вернулось к А-лобо.

    - Что-то  мне  здесь  не слишком нравится.  Может,  окраина этой

вашей ж и в о п ы р к и придется  мне  по душе.   Ты,   случаем,  не

знаешь, долго отсюда выбираться? За ночь дойду я до окраины?

    А-лобо затряс своей одноухой головой:

    -  Не  знаю,  врать  не  буду.  Но думаю,  окраина далеко - куда

дальше,   чем  ты рассчитываешь.   Я несколько раз подолгу шел вдоль

путей,  но никогда не добирался до места, где кончаются дома. Может,

все же останешься?

    - Нет, я твердо решил. За городом мне будет лучше.

    - Тогда вот что сделай. Прыгни в п...поезд.

    - Чего?

    -  Есть  з...  здесь т... такие п... ппоезда  -  с пп... пустыми

т... товарными вагонами.  Л...людей т...там не бб...бывает. Я отведу

т... тебя туда,   где  они с... стоят.  П... ппробе-решься  в вагон,

п... поезд от... твезет тебя за город. А к-когда он ос...становится,

ты спрыгнешь.  З...знавал я одного лиса - он очень л...любил т...так

путешествовать.  Весь с... свет объездил.  Р... разумеется,  если ты

б...боишься...

    - Не то чтобы я был в восторге,  но,  думаю,  стоит попробовать.

Вот только вдруг люди меня заметят и поймают.

    - Д... да н-нет, все б...б...будет в порядке. У этих л-ллюдей, с

поездов,  н-ннет с с... собой оружия. М-мо-жет, они и п...погоняются

з... за тобой м-малость, но разве ч-человеку п...поймать лиса голыми

руками!

    - Это вряд ли.

    - Значит, т-так и с...сделаем.

    Ночью А-лобо отвел Камио  в  депо,  место,   где отдыхают поезда

перед тем,   как  вновь отправиться в неведомые края.  В груди Камио

шевельнулась слабая надежда: вдруг поезд отвезет его на родину или в

чудесную Страну Львов?  Поезда ведь такие быстрые,  любые расстояния

им нипочем.  Но он прогнал эту мысль прочь. Если Камио что и узнал в

зоопарке, так это то, что мир огромен и глупо рассчитывать, что тебя

случайно занесет именно  в  тот уголок необъятной земли,   в который

тебя тянет.

    Друзья отыскали подходящий вагон.  Пол там был устлан соломой, в

которую Камио мог зарыться. Наступила минута прощания.

    - Как ты думаешь, мы еще увидимся? - спросил А-лобо.

    - Сомневаюсь.   К тому же,  если будешь продолжать свои дурацкие

игры, ты недолго проживешь.

    А-лобо яростно затряс головой:

    - Нет.  Поезда  мне не страшны.  Скорее уж меня доканает чесотка

или враг подкрадется с той стороны,  где у меня нет уха.  Хотя сам я

предпочел бы смерть под колесами.  Во всяком случае, тогда я унес бы

с собой дивный запах рельсов...

    - Ну и желания у тебя.

    - Я люблю пути. Привык к ним. Знаешь, ты самый странный зверь из

всех,  кого  мне  довелось встретить за свою жизнь.  И самый лучший.

Спору нет,  выговор  у тебя смешной,  и ты часто говоришь о каких-то

непонятных вещах. И все же ты отличный лис, Камио.

    - Спасибо.  Прошу тебя,  А-лобо,  когда будешь играть,  пригибай

голову пониже.

    С этими словами Камио прыгнул в вагон и зарылся в мягкую солому,

от  которой  исходил приятный сладковатый запах.   Лис  был готов  к

встрече с неизвестным.  Сказать,  что он вовсе не боялся, значило бы

погрешить  против правды.   Но  дорожная лихорадка,  сходная  с  тем

ощущением,  которое испытывал А-лобо во время своей игры, будоражила

ему кровь.  Жажда приключений пьянила Камио. Раньше - на родине, где

он  жил  с подругой,  -  он был обыкновенным домоседом,  но,  раз уж

судьба занесла  его  так далеко  от  дома,  почему  бы  ему не стать

настоящим  странником,  -  в  его  родных краях таких лисов называли

долгобродами.     Конечно,     долгобродов   подстерегает  множество

опасностей.  Вдруг он окажется в той проклятой стране, где за лисами

гоняются   в   открытых  машинах целые банды охотников,  вооруженных

винтовками   с   оптическими  прицелами?    Из   этих  винтовок даже

мутноглазый пьяница бьет без промаха. Или он попадет на лисью ферму.

Лис там,  как и в зоопарке,  держат в клетках и кормят до отвала. Но

время  от времени пленники таинственно исчезают,  хотя и находятся в

добром здравии.

    "И все же мне стоит познать свет и стать странником, - размышлял

Камио. - Не зря мой отец был заправским долгобродом".

    Двери  вагона  захлопнулись,   оставив Камио  в  полной темноте.

Вскоре поезд тронулся,   и  лис,   не  выносивший тряски,  бессильно

опустил голову  на  деревянный пол.  "Лишь бы не этот поезд,  не мой

поезд,  принес смерть А-лобо,  - молил он про себя, - лишь бы не мой

поезд выпустил душу  из потрепанного,  искореженного тела.  Если ему

суждено погибнуть под колесами,  пусть это случится в другой раз. Не

хочу,  чтобы  мой  поезд тащил его за собой,  превратив в х а н ы р,

жалкую падаль.  Мне предстоит новая жизнь,  и пусть ничто не омрачит

ее начало. Пусть его убьет другой поезд, потом, когда он состарится,

ослабеет и одряхлеет. Но не сейчас".

 

 

 

 

 

    Часть третья

    ПОЯВЛЕНИЕ СТРАННИКА

 

 

 

    ГЛАВА 10

 

    Оттепляй,  легкий теплый бриз,  принес  в своих прозрачных руках

весну. В Лесу Трех Ветров бушевала жизнь, и повсюду - на земле и под

землей,  в кустах и на деревьях - появлялись на свет новые существа.

В гнездах одно  за  другим лопались яйца,   и из треснувшей скорлупы

высовывались  слепые  головенки   с   широко  распахнутыми  клювами.

Требовательный  писк  крошечных птенцов смешивался  с  поскуливанием

новорожденных зверят.

    Если  бы  О-ха была слабее духом,  приход весны вызвал  бы у нее

лишь досаду  и  раздражение.   Но  она с наслаждением вдыхала аромат

цветущих диких яблонь и вишен, и шум, поднимаемый мелюзгой, не резал

ей слух. Сердце лисицы по-прежнему сжимала тоска по погибшему мужу и

детенышам,  и каждый день она усаживалась в традиционную позу скорби

- со скрещенными передними лапами и хвостом,  расстеленным по земле,

- упиваясь своими воспоминаниями.  Старый барсук  Гар видел,  что на

душе  у лисицы тяжело,  и заходил развеять ее грусть так часто,  как

ему позволял его угрюмый, необщительный нрав.

    Однажды вечером  они  сидели в спальне лисицы и беседовали.  Гар

рассуждал   о   том,    что   весной   мир  наполняется свежестью  и

благоуханием:  ручьи светлы  и  прозрачны  и земля так восхитительно

пахнет. Те украшения мира, что призваны ласкать взор - цветы, травы,

зелень,  - не вызывают особого восторга ни у барсуков,  ни у лис.  И

тех и других больше привлекают весенние ароматы.

    - До чего сейчас сладка gaers - то, что вы, лисы, на своем языке

называете "трава".  Лизал  бы и лизал языком.  Да!  И этот противный

дождь с градом наконец прекратился. А казалось, вечно будет стучать.

    - Славное время весна. Пожалуй, самое лучшее.

    - Помнишь, - заметил Гар, - ты как-то рассказывала о halga yast,

о  том времени,  когда лисьи духи явились на землю.  Как бишь вы его

называете?

    - Первобытная Тьма.

    -  Ага,   я  помню,  что-то вроде этого.  Знаешь,  ведь  у  нас,

барсуков,  тоже была такая пора. В те давние времена Фрума и Геолка,

первые два барсука, явились в мир, нашли друг друга и полюбили. И от

них за один раз родилось десять тысяч барсуков.  Но только когда они

выросли,   далеко  не  все стали барсуками  -  некоторые,  поменьше,

сделались ласками,  выдрами,  горностаями.   Все эти звери - близкие

родичи барсуков,  хотя,  сама знаешь,   не слишком похожи на старину

Гара. У вас ведь во время этой... Первобытной Тьмы все было так же?

    - Да, похоже. Первым в мир пришел наш великий предок А-О, лиса и

лис в одной шкуре.  Он дал жизнь двум лисам,  А-ван, самцу, и О-вон,

самке.   А сам А-О обратился в огромное озеро,  покрывшее всю землю.

Земля не могла дышать под водой, она поднялась на поверхность, чтобы

глотнуть воздуха,   и  тогда огромное озеро разделилось на множество

частей,  превратившись в реки и ручьи, пруды и озера. Когда мы пьем,

великий А-О очищает наши души и, омывая наш мех, очищает наши тела.

    Гигантским  потомкам А-О,  лису А-вану  и  лисе О-вон,  пришлось

сражаться  за место в мире.  Прежде всего им пришлось вступить в бой

со скалами  и  камнями  -  те хотели покрыть  всю  землю сплошь и не

позволить пробиться деревьям,  дающим благодатную тень. А-ван собрал

в  свой  громадный  рот  все камни,  какие только смог найти.  О-вон

поступила  так же со скалами.  Они сложили из камней и скал огромные

кучи,   а  потом принялись рыть лапами землю  и  осыпать ею каменные

груды.  Так они создали холмы. Вскоре деревья пробили толщу земли, и

новые холмы покрылись зеленью.   На одном из этих холмов мы живем по

сей день, а другой виднеется на дальней стороне реки, за болотами.

    - Знаю, знаю, - откликнулся Гар.

    Он  слушал  затаив  дыхание,   и,   ободренная вниманием старого

барсука, лисица продолжала:

    - Потом исполинские лисы вступили  в сражение с волками... - она

чуть  было   не  сказала "барсуками",   но  вовремя спохватилась,  -

собаками  и  другими зверями.   Они должны были завоевать себе право

жить на свете.  В то время на земле водились кошмарные чудовища - их

создал гигант Гроф,  посланник людей.  Люди тогда  еще  не вышли  из

Хаоса Моря,   но  выжидали случая,  чтобы украдкой проникнуть в мир.

Гроф схватил руками тучи  и  придал  им причудливые формы невиданных

животных  -  грифонов,  химер,  драконов.   Эти чудовища должны были

напугать  настоящих  зверей   и  прогнать  их  из мира прочь,  чтобы

освободить его для людей.  Но О-вон поймала короля собак и узнала от

него,    что   все  эти  диковинные звери лишь выдумка Грофа.  Тогда

огромная лисица проглотила камень - он расплавился у нее в утробе, и

она  извергла   на   чудовищ раскаленную лаву.  Расплавленный камень

мгновенно застыл  и  затвердел,  сковав химер,  драконов  и грифонов

прочной броней.   Но  люди  все  же проникли в мир с помощью кошек и

собак - эти предатели проделали для людей тропинки из Хаоса Моря.  И

тогда люди взяли окаменевших чудовищ,  созданных Грофом, и поместили

их  на  свои дома,   на  ограды  и ворота,  чтобы отпугнуть истинных

владельцев мира, который они вероломно захватили.

    - Ха!  Видал,  видал я этих страшилищ. На воротах усадьбы торчит

один такой.  И на церкви тоже. Я еще подивился, откуда взялись такие

уроды.  Теперь-то знаю.   А  барсуки,  наши предки,  -  и  Гар гордо

расправил свою мощную грудь,  -  в  то время рыли под землей длинные

туннели.   Там кроме барсуков поселились еще и кролики,  и кроты,  и

много всякой мелочи. Забавно, - пробурчал он, - иной раз мы не прочь

перекусить кроликом,   а  бывает,  долго живем  с  ним бок о бок,  и

ничего...

    Тут Гар осекся и торопливо сменил тему:

    - А как было у вас, лис? Вы ведь не сразу поселились под землей?

    - Нет.  В те давние дни мы жили наверху,  в лесах и лугах.  Лишь

когда люди и их приспешники,  собаки, стали сживать нас со свету, мы

спустились вниз,  к барсукам и кроликам.  Но мы живем под землей так

долго, что успели привыкнуть к этому.

    Они  еще долго рассказывали друг другу чуд