Гавриил ТРОЕПОЛЬСКИЙ
 
БЕЛЫЙ БИМ ЧЕРНОЕ УХО
 
 
 
 
     "...Читатель, друг! ...Ты подумай! Если писать только о  доброте,  то
для зла - это находка, блеск.  Если  писать  только  о  счастье,  то  люди
перестанут видеть несчастных и в конце-концов не будут их  замечать.  Если
писать только  о  серьезно-печальном,  то  люди  перестанут  смеяться  над
безобразным..." ...И в тишине уходящей осени, овеянный ее нежной дремотой,
в дни недолгого забвения предстоящей зимы, ты начинаешь  понимать:  только
правда, только честь, только чистая совесть, и обо всем этом -  с_л_о_в_о.
Слово к маленьким людям, которые будут потом взрослыми, слово к  взрослым,
которые не забыли, что были когда-то детьми.
     Может быть, поэтому я пишу о судьбе собаки, о ее  верности,  чести  и
преданности.
     ...Ни одна собака в мире не считает обыкновенную  преданность  чем-то
необычным. Но люди придумали превозносить это чувство  собаки  как  подвиг
только потому, что не все они и не  так  уж  часто  обладают  преданностью
другу  и  верностью  долгу  настолько,  чтобы  это  было   корнем   жизни,
естественной основой самого существа, когда благородство души - само собой
разумеющееся состояние.
     ...Вот так и среди  нас,  человеков:  есть  скромные  люди  с  чистым
сердцем, "незаметные"  и  "маленькие",  но  с  огромной  душой.  Они-то  и
украшают жизнь, вмещая в себя все  лучшее,  что  есть  в  человечестве,  -
доброту, простоту, доверие. Так и подснежник  кажется  капелькой  неба  на
земле..."
 
 
 
                          1. ДВОЕ В ОДНОЙ КОМНАТЕ
 
     Жалобно и, казалось, безнадежно он вдруг  начинал  скулить,  неуклюже
переваливаясь туда-сюда, - искал мать. Тогда  хозяин  сажал  его  себе  на
колени и совал в ротик соску с молоком.
     Да и что оставалось делать месячному щенку, если  он  ничего  еще  не
понимал в жизни ровным счетом, а матери все нет  и  нет,  несмотря  ни  на
какие жалобы. Вот он и пытался задавать грустные концерты. Хотя,  впрочем,
засыпал на руках хозяина в объятиях с бутылочкой молока.
     Но на четвертый день малыш уже стал привыкать к теплоте рук человека.
Щенки очень быстро начинают отзываться на ласку.
     Имени своего он еще не знал, но через неделю точно установил, что  он
- Бим.
     В два месяца он  с  удивлением  увидел  вещи:  высоченный  для  щенка
письменный стол, а на стене - ружье, охотничью сумку  и  лицо  человека  с
длинными волосами. Ко всему этому быстренько привык. Ничего  удивительного
не было уже и в том, что человек на стене неподвижен: раз не  шевелится  -
интерес небольшой.  Правда,  несколько  позже,  потом,  он  нет-нет  да  и
посмотрит: что бы это значило - лицо выглядывает из рамки, как из окошка?
     Вторая  стена  была  занимательнее.  Она  вся  состояла   из   разных
брусочков, каждый из которых хозяин мог вытащить  и  вставить  обратно.  В
возрасте четырех месяцев, когда Бим уже смог дотянуться на задних  лапках,
он сам вытащил брусочек и попытался его  исследовать.  Но  тот  зашелестел
почему-то и оставил в зубах Бима листок. Очень забавно было  раздирать  на
мелкие части тот листок.
     - Это еще что?! - прикрикнул хозяин. - Нельзя! - и тыкал Бима носом в
книжку. - Бим, нельзя. Нельзя!
     После такого внушения даже человек откажется от чтения, но Бим - нет:
он долго и внимательно смотрел на книги, склоняя голову то на один бок, то
на другой. И, видимо, решил так: раз уж  нельзя  эту,  возьму  другую.  Он
тихонько вцепился в корешок и утащил это  самое  под  диван,  там  отжевал
сначала  один  угол  переплета,  потом  второй,   а   забывшись,   выволок
незадачливую книгу на середину комнаты и начал терзать лапами играючи,  да
еще и с припрыгом.
     Вот тут-то он и  узнал  впервые,  что  такое  "больно"  и  что  такое
"нельзя". Хозяин встал из-за стола и строго сказал:
     - Нельзя! - и трепанул за ухо. -  Ты  же  мне,  глупая  твоя  голова,
"Библию для верующих и неверующих" изорвал. - И опять: - Нельзя!  Книги  -
нельзя! - Он еще раз дернул за ухо.
     Бим взвизгнул да и поднял все четыре лапы кверху. Так лежа на  спине,
он смотрел на хозяина и не мог понять, что же, собственно, происходит.
     - Нельзя! Нельзя! - долбил тот нарочито и совал снова и снова книгу к
носу, но уже не наказывал. Потом поднял щенка на руки,  гладил  и  говорил
одно и то же: - Нельзя, мальчик, нельзя, глупыш. - И  сел.  И  посадил  на
колени.
     Так в раннем возрасте Бим получил от хозяина мораль через "Библию для
верующих и неверующих". Бим лизнул ему руку и внимательно смотрел в лицо.
     Он уже любил, когда хозяин с ним разговаривал, но понимал пока  всего
лишь два слова:  "Бим"  и  "нельзя".  И  все  же  очень,  очень  интересно
наблюдать, как свисают на лоб белые волосы, шевелятся добрые  губы  и  как
прикасаются к шерстке теплые, ласковые  пальцы.  Зато  Бим  уже  абсолютно
точно умел определить - веселый сейчас хозяин или грустный, ругает он  или
хвалит, зовет или прогоняет.
     А он бывал и грустным. Тогда говорил сам с собой и обращался к Биму:
     - Так-то вот и живем, дурачок. Ты чего смотришь на нее? - указывал он
на портрет. - Она, брат, умерла. Нет ее. Нет...  -  Он  гладил  Бима  и  в
полной уверенности приговаривал: - Ах ты мой дурачок, Бимка. Ничего ты еще
не понимаешь.
     Но прав был он лишь отчасти, так как Бим понимал, что сейчас играть с
ним не будут, да и слово "дурачок" принимал на свой счет,  и  "мальчик"  -
тоже. Так что когда его большой друг окликал дурачком  или  мальчиком,  то
Бим шел немедленно, как на кличку. А раз уж он, в таком возрасте, осваивал
интонацию голоса, то, конечно же, обещал быть умнейшей собакой.
     Но только ли ум определяет положение собаки среди своих собратьев?  К
сожалению, нет. Кроме умственных задатков, у Бима не все было в порядке.
     Правда, он родился  от  породистых  родителей,  сеттеров,  с  длинной
родословной. У каждого его предка был личный листок, свидетельство. Хозяин
мог бы по этим анкетам не только дойти до прадеда и пробабки  Бима,  но  и
знать, при желании, прадедового прадеда  и  прабабушкину  прабабушку.  Это
все, конечно, хорошо. Но дело в том, что Бим при  всех  достоинствах  имел
большой недостаток, который потом сильно отразился на его судьбе: хотя  он
был из породы шотландских  сеттеров  (сеттер-гордон),  но  окрас  оказался
абсолютно нетипичным - вот в чем и соль. По  стандартам  охотничьих  собак
сеттер-гордон  должен  быть  обязательно  черный,  с  блестящим  синеватым
отливом - цвета воронова  крыла,  и  обязательно  с  четко  отграниченными
яркими  отметинами,  рыже-красными  подпалинами,   даже   белые   отметины
считаются большим пороком у гордонов. Бим  же  выродился  таким:  туловище
белое, но с рыженькими подпалинами и  даже  чуть  заметным  рыжим  крапом,
только одно ухо и одна нога черные, действительно -  как  вороново  крыло,
второе ухо мягкого желтовато-рыженького цвета. Даже  удивительно  подобное
явление: по всем статьям - сеттер-гордон, а окрас -  ну  ничего  похожего.
Какой-то далекий-далекий предок взял вот и выскочил  в  Биме:  родители  -
гордоны, а он - альбинос породы.
     В общем-то,  с  такой  разноцветностью  ушей  и  с  подпалинками  под
большими умными темно карими глазами морда  Бима  была  даже  симпатичней,
приметней, может быть, даже  умнее  или,  как  бы  сказать,  философичней,
раздумчивей, чем у обычных собак. И право же, все это нельзя даже  назвать
мордой, а скорее - собачьим лицом. Но по законам кинологии белый окрас,  в
конкретном случае, считается признаком вырождения. Во всем -  красавец,  а
по стандартам шерстного покрова - явно сомнительный и даже порочный. Такая
вот беда была у Бима.
     Конечно, Бим не понимал вины своего рождения, поскольку и  щенкам  не
дано природой до появления на свет выбирать родителей. Биму просто не дано
и думать об этом. Он жил себе и пока радовался.
     Но хозяин-то беспокоился: дадут ли на Бима родословное свидетельство,
которое  закрепило  бы  его  положение  среди  охотничьих  собак,  или  он
останется пожизненным изгоем? Это  будет  известно  лишь  в  шестимесячном
возрасте, когда щенок  (опять  же  по  законам  кинологии)  определится  и
оформится в близкое к тому, что называется породной собакой.
     Владелец матери Бима, в общем-то уже решил было выбраковать белого из
помета, то есть утопить, но нашелся  чудак,  которому  стало  жаль  такого
красавца. Чудак тот и был теперешним хозяином Бима: глаза ему понравились,
видите ли, умные. Надо же! А теперь и стоит вопрос:  дадут  или  не  дадут
родословную?
     Тем временем хозяин пытался разгадать, откуда такая аномалия у  Бима.
Он перевернул все книги по  охоте  и  собаководству,  чтобы  хоть  немного
приблизиться к истине и доказать со временем, что Бим не  виноват.  Именно
для этого он и начал выписывать из разных книг  в  толстую  общую  тетрадь
все, что могло оправдать Бима  как  действительного  представителя  породы
сеттеров. Бим был уже  его  другом,  а  друзей  всегда  надо  выручать.  В
противном случае - не ходить Биму победителем  на  выставках,  не  греметь
золотыми медалями на груди: какой бы он ни был золотой собакой  на  охоте,
из породных он будет исключен.
     Какая же все-таки несправедливость на белом свете!
 
 
 
                              ЗАПИСКИ ОХОТНИКА
 
     В последние месяцы Бим незаметно вошел в мою  жизнь  и  занял  в  ней
прочное место. Чем же он взял? Добротой, безграничным доверием и лаской  -
чувствами всегда неотразимыми, если между ними не  втерлось  подхалимство,
каковое может потом, постепенно, превратить все в ложное -  и  доброту,  и
доверие, и ласку. Жуткое это качество - подхалимаж. Не дай-то боже! Но Бим
- пока малыш и милый собачонок. Все будет  зависеть  в  нем  от  меня,  от
хозяина.
     Странно, что и я иногда замечаю теперь за собой такое, чего раньше не
было. Например, если увижу картину,  где  есть  собака,  то  прежде  всего
обращаю внимание на ее окрас и породистость. Сказывается  беспокойство  от
вопроса: дадут или не дадут свидетельство?
     Несколько дней назад был в музее на художественной выставке  и  сразу
же обратил внимание на картину Д._Бассано (Х век) "Моисей иссекает воду из
скалы". Там на переднем плане изображена собака -  явно  прототип  легавой
породы,  со  странным,  однако,  окрасом:  туловище   белое,   морда   же,
рассеченная белой проточиной, черная, у_ш_и  т_о_ж_е  ч_е_р_н_ы_е,  а  нос
белый, на левом плече черное пятно, задний кострец тоже черный. Измученная
и тощая, она жадно пьет долгожданную воду из человеческой миски.
     Вторая собака, длинношерстная,  т_о_ж_е  с  ч_е_р_н_ы_м_и  у_ш_а_м_и.
Обессилев от жажды, она положила  на  колени  хозяина  голову  и  смиренно
ожидает воду.
     Рядом - кролик, петух, слева - два ягненка.
     Что хотел сказать художник?
     Ведь за минуту до этого все они были в отчаянии, у  них  не  было  ни
капли надежды. И они говорили в глаза спасшему их от рабства Моисею:
     "О, если бы мы умерли от руки господней в земле египетской, когда  мы
сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! Ибо вывел ты нас в  эту
пустыню, чтобы всех собравшихся уморить голодом".
     Моисей с великой горестью  понял,  как  глубоко  овладел  людьми  дух
рабский: хлеб в достатке и котлы с мясом им дороже свободы. И вот он высек
воду из скалы. И было в тот час благо всем, идущим за ним, что и ощущается
в картине Бассано.
     А может быть, художник и поместил собак на  главное  место  как  укор
людям за  их  малодушие  в  несчастье,  как  символ  верности,  надежды  и
преданности? Все может быть. Это было давно.
     Картине Д._Бассано около четырехсот лет. Неужели же черное и белое  в
Биме идет от тех  времен?  Не  может  того  быть.  Впрочем,  природа  есть
природа.
     Однако вряд ли это поможет чем-то отстранить обвинение против Бима  в
его аномалиях расцветки тела и ушей. Ведь чем древнее будут  примеры,  тем
крепче его обвинят в атавизме и неполноценности.
     Нет, надо искать  что-то  другое.  Если  же  кто-то  из  кинологов  и
напомнит о картине  Д._Бассано,  то  можно,  на  крайний  случай,  сказать
просто: а при чем тут черные уши у Бассано?
     Поищем данные ближе к Биму по времени.
 
 
     Выписка из стандартов охотничьих собак: "Сеттеры гордоны  выведены  в
Шотландии... Порода сложилась к  началу  второй  половины  ХХ  столетия...
Современные шотландские сеттеры, сохранив свою мощь и массивность костяка,
приобрели  более  быстрый  ход.  Собаки  спокойного,  мягкого   характера,
послушные и не злобные, они рано и легче принимаются  за  работу,  успешно
используются и на болоте, и в лесу...  Характерна  отчетливая,  спокойная,
высокая стойка с головой не ниже уровня холки..."
 
 
     Из двухтомника "Собаки" Л. П. Сабанеева, автора замечательных книг  -
"Охотничий календарь" и "Рыбы России":
     "Если мы примем во внимание, что  в  основании  сеттера  лежит  самая
древняя раса охотничьих собак, которая в течение многих столетий получала,
так сказать, домашнее  воспитание,  то  не  станем  удивляться  тому,  что
сеттеры    представляют    едва    ли    не     самую     культурную     и
и_н_т_е_л_л_и_г_е_н_т_н_у_ю породу".
     Так! Бим, следовательно, собака интеллигентной породы. Это уже  может
пригодиться.
 
 
     Из той же книги Л. П. Сабанеева:
     "В 1847 году Пэрлендом из Англии были привезены для подарка  великому
князю Михаилу Павловичу два замечательных красивых  сеттера  очень  редкой
породы... Собаки были непродажныя и променены  на  лошадь,  стоившую  2000
рублей..." Вот. Вез для подарка, а содрал  цену  двадцати  крепостных.  Но
виноваты ли собаки? И при чем тут Бим? Это непригодно.
 
 
     Из письма известного в свое время природолюба, охотника и  собаковода
С.В.Пенского к Л.П.Сабанееву:
     "Во время крымской войны я видел очень хорошего  красного  сеттера  у
Сухово -Кобылина, автора "Свадьбы Кречинского", и желто-пегих в  Рязани  у
художника Петра Соколова".
     Ага, это уже  близко  к  делу.  Интересно:  даже  старик  имел  тогда
сеттера. А у художника - желто-пегий.
     Не оттуда ли твоя кровь, Бим? Вот бы! Но зачем тогда...  Черное  ухо?
Непонятно.
 
 
     Из того же письма:
     "Породу красных сеттеров вел также московский дворцовый доктор  Берс.
Одну из красных сук он поставил с  черным  сеттером  покойного  императора
Александра Николаевича. Какие вышли щенки и куда они девались -  не  знаю.
Знаю только, что одного  из  них  вырастил  у  себя  в  деревне  граф  Лев
Николаевич Толстой".
     Стоп! Не  тут  ли?  Если  твоя  нога  и  ухо  черны  от  собаки  Льва
Николаевича Толстого, ты счастливая собака, Бим, даже без  личного  листка
породы, самая счастливая из всех собак на свете.  Великий  писатель  любил
собак.
 
 
     Еще из того же письма:
     "Императорского черного кобеля я видел в Ильинском  после  обеда,  на
который государь пригласил членов правления  московского  общества  охоты.
Это была очень крупная и весьма красивая комнатная  собака,  с  прекрасной
головой, хорошо одетая, но сеттериного типа в ней было  мало,  к  тому  же
ноги были слишком длинны, и одна из ног совершенно белая. Говорят,  сеттер
этот был подарен покойному императору  каким-то  польским  паном,  и  слух
ходил, что кобель-то был не совсем кровный".
     Выходит, польский пан облапошил императора?  Могло  быть.  Могло  это
быть и на собачьем фронте. Ох уж этот  мне  черный  императорский  кобель!
Впрочем, тут же рядом идет кровь желтой  суки  Берса,  обладавшей  "чутьем
необыкновенным и замечательной сметкой". Значит, если даже нога твоя, Бим,
от черного кобеля императора, то весь-то ты  вполне  можешь  быть  дальним
потомком  собаки  величайшего  писателя...  Но  нет,  Бимка,   дудки!   Об
императорским - ни слова. Не было - и все тут. Еще чего недоставало.
 
 
     Что же остается на случай возможного  спора  в  защиту  Бима?  Моисей
отпадает по понятным причинам. Сухово-Кобылин отпадает и по времени, и  по
окрасу. Остается Лев Николаевич Толстой:
     а) по времени ближе всех
     б) отец его собаки был черным, а  мать  красная.  Все  подходяще.  Но
отец-то, черный-то, - императорский, вот загвоздка.
     Как ни поверни, о поисках дальних  кровей  Бима  приходится  молчать.
Следовательно, кинологи будут определять  только  по  родословной  отца  и
матери Бима, как у них полагается: нет белого в родословной и -  аминь.  А
толстой им - ни при чем. И они правы. Да и в самом деле, этак каждый может
происхождение своей собаки довести до собаки  писателя,  а  там  и  самому
недалеко до Л._Н._Толстого. И действительно: сколько их у нас, толстых-то!
Ужас как много объявилось, помрачительно много.
     Как ни обидно, но разум мой готов уже смириться с тем, что Биму  быть
изгоем  среди  породистых  собак.  Плохо.  Остается  одно:  Бим  -  собака
интеллигентной породы. Но и это - не доказательство (на то и стандарты).
 
 
     - Плохо, Бим, плохо, - вздохнул хозяин, отложив  ручку  и  засунув  в
стол общую тетрадь.
     Бим, услышав свою кличку, поднялся с лежака, сел, наклонив голову  на
сторону черного уха, будто слушал только желто-рыженьким. И это было очень
симпатично. Всем своим видом он говорил: "Ты хороший, мой добрый  друг.  Я
слушаю. Чего же ты хочешь?"
     Хозяин сразу же повеселел от такого вопроса Бима и сказал:
     - Ты молодец, Бим! Будем жить вместе, хотя бы и без  родословной.  Ты
хороший пес. Хороших собак все любят. - Он взял Бима на  колени  и  гладил
его шерстку, приговаривая: - Хорошо. Все равно хорошо, мальчик.
     Биму было тепло и уютно. Он тут же на всю жизнь понял: "хорошо" - это
ласка, благодарность и дружба.
     И Бим уснул. Какое ему дело до того, кто он, его хозяин? Важно  -  он
хороший и близкий.
     - Эх ты, черное ухо, императорская нога, - тихо сказал тот и  перенес
Бима на лежак.
     Он долго стоял перед  окном,  всматриваясь  в  темно-сиреневую  ночь.
Потом взглянул на портрет женщины и проговорил:
     - Видишь, мне стало немножко легче. Я уже не одинок. - Он не заметил,
как в одиночестве постепенно привык говорить  вслух  ей  или  даже  самому
себе, а теперь и Биму. - Вот и не один, - повторил он портрету.
     А Бим спал.
 
 
     Так они и жили вдвоем в одной комнате. Бим рос крепышом. Очень  скоро
он узнал, что хозяина зовут "Иван Иваныч". Умный щенок, сообразительный. И
мало-помалу он понял, что ничего нельзя трогать, можно только смотреть  на
вещи и людей. И вообще в_с_е н_е_л_ь_з_я.
     Если не разрешит или даже не  прикажет  хозяин.  Так  слово  "нельзя"
стало главным законом жизни Бима. А глаза Ивана Иваныча, интонация, жесты,
четкие слова приказы и слова ласки были  руководством  в  собачьей  жизни.
Более того, самостоятельные решения к какому либо действию никоим  образом
не должны были противоречить желаниям хозяина. Зато  Бим  постепенно  стал
даже угадывать некоторые намерения друга. Вот, например,  стоит  он  перед
окном и смотрит, смотрит вдаль и думает, думает. Тогда Бим садится рядом и
тоже смотрит и тоже думает. Человек не  знает,  о  чем  думает  собака,  а
собака всем видом своим говорит: "Сейчас мой добрый друг  сядет  за  стол,
обязательно сядет. Походит немного из угла в угол и сядет и  будет  водить
по белому листку палочкой, а та будет чуть-чуть шептать. Это будет  долго,
потому посижу-ка и я с ним рядом." Затем ткнется носом в теплую ладонь.  А
хозяин скажет:
     - Ну, что, Бимка, будем работать, - и правда садится.
     А Бим калачиком ложится в ногах или, если сказано "на  место",  уйдет
на свой лежак в угол и будет ждать. Будет  ждать  взгляда,  слова,  жеста.
Впрочем, через некоторое время можно и сойти с места,  заниматься  круглой
костью, разгрызть которую невозможно, но зубы точить - пожалуйста,  только
не мешай.
     Но когда Иван Иваныч закроет лицо ладонями,  облокотившись  на  стол,
тогда Бим подходит к нему и кладет разноухую мордашку на колени. И  стоит.
Знает, погладит. Знает, другу что-то не так.
     Но не так было на лугу,  где  оба  забывали  обо  всем.  Здесь  можно
бегать, резвиться, гоняться за бабочками, барахтаться в траве -  все  было
позволительно. Однако и здесь, после восьми месяцев жизни Бима, все  пошло
по командам хозяина: "Поди  поди!"  -  можешь  играть,  "назад!"  -  очень
понятно, "лежать!" -  абсолютно  ясно,  "ап!"  -  перепрыгивай,  "ищи!"  -
разыскивай кусочки сыра, "рядом!" - иди рядом, но только слева, "ко  мне!"
- быстро к хозяину, будет кусочек сахара. И много других слов узнал Бим до
года. Друзья все больше и больше понимали друг друга,  любили  и  жили  на
равных - человек и собака.
     Но случилось однажды  такое,  что  у  Бима  жизнь  изменилась,  и  он
повзрослел за несколько дней. Произошло это только потому, что  Бим  вдруг
открыл у хозяина большой, поразительный недостаток.
     Дело было так. Тщательно и старательно  шел  Бим  по  лугу  челноком,
разыскивая разбросанный сыр, и вдруг среди разных  запахов  трав,  цветов,
самой земли и реки ворвалась струя воздуха, необычная и  волнующая:  пахло
какой-то птицей, вовсе не похожей на тех, что знал  Бим,  -  воробьев  там
разных, веселых синиц, трясогузок и всякой мелочи, догнать какую нечего  и
пытаться (пробовали). Пахло чем-то неизвестным, что будоражило кровь.  Бим
приостановился и оглянулся на Ивана Иваныча. А  тот  повернул  в  сторону,
ничего не заметив. Бим был удивлен: друг-то не чует. Да ведь он же калека!
И тогда Бим принял  решение  _с_а_м_:  тихо  переступая  в  потяжке,  стал
приближаться  к  неведомому,  уже  не  глядя  на  Ивана   Иваныча.   Шажки
становились все реже и реже, он как бы  выбирал  точку  для  каждой  лапы,
чтобы не зашуршать, не зацепить будылинку. Наконец  запах  оказался  таким
сильным, что дальше идти уже невозможно. И Бим, так и не опустив на  землю
правую переднюю лапу, замер не месте, застыл,  будто  окаменел.  Это  была
статуя собаки, будто  созданная  искусным  скульптором.  Вот  она,  первая
стойка! Первое пробуждение охотничьей страсти до полного  забвения  самого
себя.
     О нет,  хозяин  тихо  подходит,  гладит  чуть-чуть  вздрагивающего  в
трепете Бима:
     - Хорошо, хорошо, мальчик. Хорошо, - и берет за ошейник. -  Вперед...
Вперед...
     А Бим не может - нет сил.
     - Вперед... Вперед... - тянет его Иван Иваныч.
     И Бим пошел!  Тихо-тихо.  Остается  совсем  чуть  кажется,  неведомое
рядом. Но вдруг приказ резко:
     - Вперед!!!
     Бим бросился. Шумно выпорхнул перепел. Бим рванулся за  ним  и-и-и...
Погнал, страстно, изо всех сил.
     - Наза-ад! - крикнул хозяин.
     Но Бим ничего не слышал, ушей будто и не было.
     - Наза-ад! - и свисток. - Наза-ад! - и свисток.
     Бим мчался до тех пор, пока не потерял из  виду  перепела,  а  затем,
веселый и радостный, вернулся. Но что  же  это  значит?  Хозяин  сумрачен,
смотрит строго, не ласкает. Все  было  ясно:  ничего  не  чует  его  друг!
Несчастный друг... Бим как-то  осторожненько  лизнул  руку,  выражая  этим
трогательную жалость к выдающейся  наследственной  неполноценности  самого
близкого ему существа.
     Хозяин сказал:
     - Да ты вовсе не о том, дурачок. - И веселее: - А ну-ка, начнем, Бим,
по настоящему. - Он снял ошейник, надел другой (неудобный) и пристегнул  к
нему длинный ремень. - Ищи!
     Теперь Бим разыскивал з_а_п_а_х перепела  -  больше  ничего.  А  Иван
Иваныч направлял его туда, куда переместилась птица. Биму  было  невдомек,
что его друг видел, где приблизительно сел перепел после  позорной  погони
(чуять, конечно, не чуял, а видеть видел).
     И вот тот же запах! Бим, не  замечая  ремня,  сужает  челнок,  тянет,
тянет, поднял голову и тянет верхом... Снова стойка! На фоне заката солнца
он поразителен в своей необычайной красоте, понять которую дано не многим.
Дрожа от волнения, Иван Иваныч взял конец ремня, крепко завернул на руку и
тихо приказал:
     - Вперед... Вперед...
     Бим пошел на подводку. И еще раз приостановился.
     - Вперед!!!
     Бим так же бросился, как и в первый раз. Перепел теперь  вспорхнул  с
жестким стрекотом крыльев. Бим опять  ринулся  было  безрассудно  догонять
птицу, но... Рывок ремня заставил его отскочить назад.
     - Назад!!! - крикнул хозяин. - Нельзя!!!
     Бим, опрокинувшись, упал. Он не понял - за что так.  И  тянул  ремень
вновь в сторону перепела.
     - Лежать!
     Бим лег.
     И еще раз все повторилось, уже по  новому  перепелу.  Но  теперь  Бим
почувствовал рывок ремня раньше, чем тогда, а по приказу лег и  дрожал  от
волнения, страсти и в то же время от уныния и печали: все это было  в  его
облике от носа до хвоста. Ведь  так  больно!  И  не  только  от  жесткого,
противного ремня, а еще и от колючек внутри ошейника.
     - Вот так-то, Бимка. Ничего не поделаешь - так надо. -  Иван  Иваныч,
лаская, поглаживал Бима.
     С этого дня и началась настоящая охотничья собака. С этого же дня Бим
понял, что только он, только он один может узнать, где птица, и что хозяин
то беспомощен, а нос у него пристроен только для виду. Началась  настоящая
служба, в основе ее лежали три слова: нельзя, назад, хорошо.
     А потом - эх! - потом ружье! Выстрел. Перепел падал,  как  ошпаренный
кипятком.
     И догонять его, оказывается, вовсе не надо, его только найти, поднять
на крыло и лечь, а остальное сделает друг.  Игра  на  равных:  хозяин  без
чутья, собака без ружья.
     Так теплая дружба и  преданность  становились  счастьем,  потому  что
каждый понимал каждого и каждый не требовал от другого больше того, что он
может дать. В этом основа, соль дружбы.
 
 
     К двум годам Бим  стал  отличной  охотничьей  собакой,  доверчивой  и
честной. Он знал уже около ста слов, относящихся к  охоте  и  дому:  скажи
Иван Иваныч "подай" - будет сделано, скажи  он  "подай  тапки"  -  подаст,
"неси миску" - принесет, "на стул!" - сядет на стул. Да что там! По глазам
уже понимал: хорошо смотрит хозяин на человека, и Биму он - знакомый с той
же минуты, недружелюбно глянет - и Бим иной раз даже и взрычит, даже лесть
(ласковую лесть) он улавливал в голосе чужого. Но никогда и никого Бим  не
укусил - хоть на хвост наступи.  Лаем  предупредит  ночью,  что  к  костру
подходит чужой, пожалуйста, но укусить  -  ни  в  коем  случае.  Такая  уж
интеллигентная порода.
     Что до интеллигентности, то Бим даже умел так:  научился  сам,  дошел
своим умом, царапаться в  дверь,  чтобы  открыли.  Бывало,  заболеет  Иван
Иваныч и не идет с ним гулять, а выпускает одного. Бим  побегает  малость,
управится, как и полагается, и спешит домой. Поцарапает в дверь,  став  на
задние лапы, чуть поскулит просяще, и дверь  открывается.  Хозяин,  тяжело
шлепая по прихожей, встречает, ласкает и  снова  ложится  в  постель.  Это
когда он, пожилой человек, прихварывал (кстати,  побаливал  он  все  чаще,
чего Бим не мог не заметить). Бим твердо усвоил: поцарапайся в дверь, тебе
откроют обязательно двери и существуют для того, чтобы каждый  мог  войти:
попросись - тебя впустят. С собачьей точки зрения, это  было  уже  твердое
убеждение.
     Только не знал Бим, не знал и  не  мог  знать,  сколько  потом  будет
разочарований и бед от такой наивной доверчивости, не знал и не мог знать,
что есть двери, которые не открываются, сколько в них ни царапайся.
     Как оно там будет дальше, неизвестно, но пока остается сказать  одно:
Бим,  пес  с  выдающимся  чутьем,  так  таки  и  остался  сомнительным   -
свидетельство родословной не выдали. Дважды Иван  Иваныч  выводил  его  на
выставку: снимали с ринга без оценки. Значит - изгой.
     И все же Бим - не наследственная бездарь, а замечательная,  настоящая
собака: он начал работать по птице с восьми месяцев. Да еще  как!  Хочется
верить, что перед ним открывается хорошее будущее.
 
 
 
                             2. ВЕСЕННИЙ ЛЕС
 
     А во втором сезоне, то есть на третьем году от  рождения  Бима,  Иван
Иваныч познакомил его и с лесом. Это  было  очень  интересно  и  собаке  и
хозяину.
     В лугах и на поле, там  все  ясно:  простор,  трава,  хлеба,  хозяина
всегда видно, ходи челноком в широком поиске, ищи, найди, делай  стойку  и
жди приказа. Прелесть! А тут, в лесу, совсем иное дело.
     Была ранняя весна.
     Когда они пришли впервые, вечерняя  заря  только  начиналась,  а  меж
деревьев уже сумерки, хотя листья еще и не появились. Все внизу  в  темных
тонах: стволы, прошлогодние темно коричневые листья, коричнево-серые сухие
стебли  трав,  даже  плоды  шиповника,  густо  рубиновые  осенью,  теперь,
выдержав зиму, казались кофейными зернами.
     Ветки слегка  шумели  от  легкого  ветра,  жидко  и  голо  они  будто
ощупывали  друг  друга,  то  притрагиваясь  концами,  то  чуть  прикасаясь
серединой сучьев: жив ли? Верхушки стволов легонько покачивались - деревья
казались живыми даже и безлистые. Все было таинственно  шуршащим  и  густо
пахучим: и деревья, и листва под ногами, мягкая, с весенним запахом лесной
земли, и шаги Ивана Иваныча, осторожные и тихие. Его ботинки тоже шуршали,
а следы  пахли  куда  сильнее,  чем  в  поле.  За  каждым  деревом  что-то
незнакомое, таинственное. Поэтому-то Бим и не  отходил  от  Ивана  Иваныча
дальше двадцати шагов: пробежит вперед - влево, вправо - и катит  назад  и
смотрит в лицо, спрашивая: "Мы зачем сюда попали?"
     - Не поймешь, что к чему? - догадался Иван Иваныч. - Поймешь,  Бимка,
поймешь. Подожди малость.
     Так и шли, присматривая друг за другом.
     Но вот они  остановились  на  широкой  поляне,  на  пересечении  двух
просек: дороги на все четыре стороны. Иван Иваныч стал за  куст  орешника,
лицом к заре, и смотрел вверх. Бим тоже там стал высматривать.
     Вверху было светло, а здесь, внизу, становилось все темнее и  темнее.
Кто-то прошуршал по лесу и притих.  Еще  прошуршал  и  опять  притих.  Бим
прижался к ноге Иван Иваныча - так он спрашивал: "Что там? Кто там? Может,
пойдем посмотрим?"
     - Заяц, - еле слышно сказал хозяин. - Все хорошо, Бим. Хорошо.  Заяц.
Пусть его бегает.
     Ну, раз "хорошо", значит, все в порядке. "Заяц" -  тоже  понятно:  не
раз, когда Бим натыкался на след  зверька,  ему  повторяли  это  слово.  А
однажды видел и самого зайца, пытался его догнать,  но  заработал  строгое
предупреждение и был наказан. Нельзя!
     Итак, недалеко прошуршал заяц. А дальше что?
     Вдруг вверху кто-то, невидимый  и  неведомый,  захоркал:  "Хор-хор!..
Хор-хор!.. Хор-хор!.." Бим услышал это первым и  вздрогнул.  Хозяин  тоже.
Оба смотрели вверх, только вверх... Неожиданно на фоне багряно  -синеватой
зари вдоль просеки показалась птица. Она  летела  прямо  на  них,  изредка
выкрикивала так, будто это не птица, а зверек, летит и хоркает. Но то была
все-таки птица. Она казалась большой, крылья же совершенно  были  бесшумны
(не то что перепел, куропатка или утка). Одним словом,  незнакомое  летело
вверху.
     Иван Иванович вскинул ружье. Бим, как по  команде,  лег,  не  спуская
взора с птицы... В лесу выстрел был таким резким и сильным, какого  раньше
Бим не слышал никогда. Эхо прокатилось по лесу и замерло далеко далеко.
     Птица упала в кусты, но друзья быстренько ее  отыскали.  Иван  Иваныч
положил ее перед Бимом и сказал:
     - Знакомься,  брат:  в_а_л_ь_д_ш_н_е_п.  -  И  еще  раз  повторил:  -
Вальдшнеп.
     Бим обнюхивал, трогал лапой за длинный нос, потом сел,  подрагивая  и
перебирая передними лапами в удивлении. Конечно же, он этим и говорил  про
себя: "Таких носов еще не вида-ал. Вот это действительно но-ос!"
     А лес слегка шумел, но все тише и тише. Потом и совсем  затих  как-то
сразу,  будто  кто-то  невидимый  легонько  взмахнул  могучим  крылом  над
деревьями в последний раз: хватит шороху. Ветви стали  недвижны,  деревья,
казалось, засыпали, разве что изредка вздрагивая в полутьме.
     Пролетели и еще три вальдшнепа,  но  Иван  Иваныч  не  стрелял.  Хотя
последнего они уже и не видели в темноте, а только слышали голос,  но  Бим
был удивлен: почему друг не стрелял даже и в тех, каких хорошо  видно.  От
этого Бим волновался.  А  Иван  Иваныч  или  просто  смотрел  вверх,  или,
потупившись, слушал тишину. Оба молчали.
     Вот уж когда не надо никаких слов - ни человеку, ни тем более собаке!
     Только напоследок, перед уходом, Иван Иваныч проговорил:
     хорошо, Бим! Жизнь начинается вновь. Весна.
     По интонации Бим понял, что другу сейчас  приятно.  И  он  ткнул  его
носом в колено, повиливая хвостом: хорошо, дескать, о чем речь!
     ...Второй раз они приходили сюда поздним утром, но уже без ружья.
     Ароматные набухшие почки березы, могучие запахи  кореньев,  тончайшие
струйки от пробивающихся ростков трав - все это было поразительно  ново  и
восхитительно. Солнце пронизывало в лесу все насквозь, кроме сосняка, да и
тот кое где изрезан золотом лучей. И было тихо. Главное -  было  тихо.  До
чего же хороша весенняя утренняя тишина в лесу!
     На этот раз Бим стал смелее: все отлично просматривается (не  то  что
тогда в сумерках). И он носился по лесу вволю, не упуская, однако, из виду
хозяина. Все было великолепно.
     Наконец Бим наткнулся на ниточку  запаха  вальдшнепа.  И  потянул.  И
сделал классическую стойку. Иван Иваныч послал "вперед", а стрелять-то ему
и нечем.  Да  еще  приказал  лежать,  как  полагается  при  взлете  птицы.
Абсолютно непонятно: видит хозяин или нет? Бим искоса поглядывал  на  него
до тех пор, пока не убедился - видит.
     По второму вальдшнепу все получилось так же. Что-то похожее на  обиду
Бим теперь все таки выражал:  настороженный  взгляд,  пробежка  сторонкой,
даже попытки к неповиновению -  одним  словом,  недовольство  назревало  и
искало выхода. Именно поэтому-то Бим и  погнался  за  взлетевшим,  третьим
уже, вальдшнепом, как обыкновенная дворняга. Но за вальдшнепом  далеко  не
поскачешь: мелькнул в ветвях, и нет его. Бим вернулся  недовольный,  да  к
тому же еще был наказан. Что же, он лег  в  сторонке  и  глубоко  вздохнул
(собаки здорово умеют так делать).
     Все это еще можно было перенести, если бы не добавилась вторая обида.
Бим на этот раз открыл новый недостаток у хозяина - извращенное  чутье:  и
без того бесчутый, да еще...
     А дело было так.
     Остановился Иван Иваныч и смотрит, смотрит по сторонам и нюхает (туда
же!). Потом шагнул к дереву, присел и тихонечко, одним  пальцем,  погладил
цветок, малюсенький такой (для Ивана Иваныча он почти без  запаха,  а  для
Бима вонючий до невозможности). И что ему в том цветке? Но  хозяин  сидел,
улыбался. Бим, конечно, сделала вид, что ему тоже вроде бы хорошо, но  это
только исключительно из уважения к личности, а на самом деле он был немало
удивлен.
     - Ты посмотри, посмотри-ка, Бим! - воскликнул Иван Иваныч и  наклонил
нос собаки к цветку.
     Такого Бим уже не мог вынести - он отвернулся. Затем  незамедлительно
отошел и лег на полянке,  всем  видом  выражая  одно:  "Ну  и  нюхай  свой
цветок!" Расхождения требовали срочного  выяснения  отношений,  но  хозяин
смеялся в глаза Биму счастливым смехом. И  это  было  обидно.  "Тоже  мне,
хохочет!"
     А тот опять к цветку:
     - Здравствуй, первенький!
     Бим понял точно: "Здравствуй" сказано не ему.
     Ревность закралась в собачью душу, если можно так выразиться, вот что
случилось. Хотя дома отношения как будто и наладились, но  день  для  Бима
получился неудачный: была дичь - не стреляли,  побежал  сам  за  птицей  -
наказали, да еще - цветок тот. Нет,  все-таки  и  у  собаки  жизнь  бывает
собачья, ибо она живет  под  гипнозом  трех  "китов":  "нельзя",  "назад",
"хорошо".
     Только не ведали они, ни Бим, ни Иван Иваныч, что когда-то этот день,
если бы они вспомнили, показался бы им огромным счастьем.
 
 
 
                              ЗАПИСКИ ХОЗЯИНА
 
     В  уставшем  от  зимней  тягости  лесу,  когда  еще  не  распустились
проснувшиеся почки,  когда  горестные  пни  зимней  порубки  еще  не  дали
поросль, но уже плачут, когда мертвые бурые листья  лежат  пластом,  когда
голые ветви еще не шелестят, а  лишь  потихоньку  трогают  друг  друга,  -
неожиданно донесся запах  подснежника!  Еле-еле  заметный,  но  это  запах
пробуждающейся жизни, и потому он трепетно  радостный,  хотя  почти  и  не
ощутим. Смотрю вокруг -  оказалось,  он  рядом.  Стоит  на  земле  цветок,
крохотная капля голубого неба, такой простой  и  откровенный  первовестник
радости и счастья, кому  оно  положено  и  доступно.  Но  для  каждого,  и
счастливого, и несчастного, он сейчас - украшение жизни.
     Вот так и среди нас, человеков: есть скромные люди с чистым  сердцем,
"незаметные" и "маленькие", но с огромной душой. Они-то и украшают  жизнь,
вмещая в себя все лучшее, что есть в человечестве,  -  доброту,  простоту,
доверие. Так и подснежник кажется капелькой неба на земле...
     А через несколько дней (вчера) мы были с Бимом на том же месте.  Небо
окропило лес уже тысячами голубых капель. Ищу, высматриваю: где же он, тот
самый первый, самый смелый? Кажется, вот он. Он или не он? Не знаю. Их так
много, что того уже не заметить, не найти - затерялся среди идущих за ним,
смешался с ними. А ведь он такой маленький, но героический,  такой  тихий,
но до того напористый,  что,  кажется,  именно  его  испугались  последние
заморозки, сдались, выбросив ранней зарей белый флаг  последнего  инея  на
опушке. Жизнь идет.
     ...А Биму ничего из этого недоступно понять. Даже обиделся  в  первый
раз, заревновал. Впрочем, когда было уже  много  цветов,  он  и  тогда  не
обращал на них внимания. При натаске же вел себя -  не  ахти:  расстроился
без ружья. Мы с ним на разных ступенях развития, но очень и очень  близки.
Природа творит  по  устойчивому  закону:  необходимость  одного  в  другом
начиная с простейших и кончая высокоразвитой жизнью, везде - этот закон...
Разве смог бы я вынести столь жуткое одиночество, если бы не было Бима?
     ...Как _о_н_а_ была мне необходима! _О_н_а_ тоже любила  подснежники.
Прошлое как сон...
     А не сон ли - настоящее? Не сон ли это -  вчерашний  весенний  лес  с
голубизной  на  земле?  Что  ж:  голубые  сны  -  божественно  целительное
лекарство, пусть и временное. Конечно,  временное.  Ибо  если  бы  даже  и
писатели проповедовали только голубые  сны,  уходя  от  серого  цвета,  то
человечество перестало бы беспокоиться о  будущем,  приняв  настоящее  как
вечное и будущее. Удел обреченности  во  времени  и  состоит  в  том,  что
настоящее должно стать только прошлым. Не во  власти  человека  приказать:
"Солнце, остановись!" Время неостановимо, неудержимо и неумолимо. Все - во
времени и движении. А тот кто ищет только устойчивого покоя, тот весь  уже
в прошлом, будь он молодым радетелем о себе или престарелым -  возраст  не
имеет значения. Голубое имеет свой звук, оно звучит как  покой,  забвение,
но только временное, всего лишь для отдыха такие минуты  никогда  не  надо
пропускать.
     Если бы я был писателем, то обязательно обратился бы так:
     "О беспокойный человек! Слава  тебе  вовеки,  думающему,  страдающему
ради будущего! Если тебе захочется отдохнуть душой, иди  ранней  весной  в
лес к подснежникам, и ты  увидишь  прекрасный  сон  действительности.  Иди
скорее: через несколько дней подснежников может и не быть, а ты не сумеешь
запомнить  волшебство  видения,  подаренного   природой.   Иди,   отдохни.
Подснежники - к счастью, говорят в народе".
     ...А Бим дрыхнет. И видит сон: подрыгивает ногами  -  бежит  во  сне.
Этому подснежники "до лампочки": голубое он видит  только  серым  (так  уж
устроено  зрение  у   собаки).   Природа   создала   как   бы   очернителя
действительности. Поди убеди его, милого друга, чтобы  он  видел  с  точки
зрения человека. Хоть голову отруби, а  видеть  будет  по  своему.  Вполне
самостоятельный пес.
 
 
 
                         3. ПЕРВЫЙ НЕПРИЯТЕЛЬ БИМА
 
     Прошло лето, веселое  для  Бима,  радостное,  заполненное  дружбой  с
Иваном Ивановичем. Походы в луга и  болота  (без  ружья),  солнечные  дни,
купание, тихие вечера на берегу реки - что еще надо любой  собаке?  Ничего
не надо - это точно.
     При тренировке и натаске они встречались  и  с  охотниками.  С  этими
знакомство происходило незамедлительно, потому что с каждым человеком была
собака. Еще до того, как сходились хозяева, обе собаки бежали друг к другу
и коротко беседовали на собачьем языке жестов и взглядов:
     "Ты кто: он или она?"  -  Спрашивал  Бим,  обнюхивая  соответствующие
места (конечно для проформы).
     "Сам видишь, чего и спрашивать", - отвечала она.
     "Как жизнь?" - Весело спрашивал Бим.
     "Работаем!" - Взвизгнув, отвечала собеседница,  кокетливо  подпрыгнув
на всех четырех лапах.
     После  этого  они  мчались  к  хозяевам  и  то  одному,  то   другому
докладывали о знакомстве. Когда же оба охотника усаживались для разговор в
тени куста или дерева, собаки резвились до того, что язык не  умещался  во
рту. Тогда они ложились около хозяев и слушали тихую задушевную беседу.
     Другие люди, кроме охотников, для Бима были  малоинтересны:  люди,  и
все. Они хорошие. Но не охотники же!
     А вот собаки, эти - разные.
     Однажды в лугу встретился он с лохматенькой  собачкой,  вдвое  меньше
его, черненькая такая. Поздоровались сдержанно, без кокетства. Да и  какое
уж там кокетство,  если  новая  знакомая  на  обычный  для  таких  случаев
перечень вопросов отвечала, лениво взмахивая хвостом:
     "Я есть хочу".
     У нее пахло изо рта мышонком. И Бим  спросил  удивленно,  обнюхав  ее
губы:
     "Ты съела мышь?"
     "Съела мышь, - ответила та. - Я есть хочу". И принялась грызть  белый
узловатый корень камыша. Бим хотел попробовать камышовый корешок, но  она,
протестуя, сказала все то же:
     "Я есть хочу".
     Бим подождал сидя, пока она догрызла все, и пригласил ее с собой.  Та
пошла  беспрекословно,  притрухивая  за  ним,  взлохмаченная,  но   чистая
(видимо, любила купаться, как и большинство собак, отчего летом они  и  не
бывают  грязными,  даже  бездомные).  Бим  провел  ее  к  хозяину,  издали
следившему за знакомством своего друга. Но Лохматка не  поверила  сразу  в
чужого человека, а села поодаль, несмотря на  то,  что  Бим  перебегал  от
хозяина к ней и обратно, зовя ее, убеждая. Иван Иваныч снял рюкзак, достал
оттуда колбасу, отрезал маленький кусочек и бросил Лохматке:
     - Ко мне, ко мне, Лохматка. Ко мне.
     Кусочек упал  метрах  в  трех  от  нее.  Она,  осторожно  переступая,
дотянулась, съела его и села тут же. Со  следующим  кусочком  приблизилась
еще. А потом ела уже у ног человека, даже позволила погладить себя, хотя и
с опаской. Бим и Иван Иваныч отдали ей все колечко колбаски: хозяин бросал
куски, а Бим не мешал Лохматке есть.  Все  обыкновенно:  брось  кусочек  -
подойдет ближе, брось второй - еще ближе, с третьим, четвертым - уже у ног
окажется и будет служить верой и правдой. Так думал Иван Иваныч. Он ощупал
Лохматку, потрепал по холке и сказал:
     - Нос холодный - здоровая. Это хорошо. - И дал команду обоим: - Поди,
поди!
     Лохматка не понимала таких слов, но когда увидела,  как  Бим  взвился
челноком по траве, то сообразила: надо бегать. И конечно, они взыграли  по
собачьи так, что Бим забыл даже, зачем он тут находится.  Иван  Иваныч  не
возражал, а шел себе и шел, посвистывая.
     До города Лохматка сопровождала без никаких, но на окраине неожиданно
села сбоку дороги и - ни с места. Звали,  приглашали  -  не  идет.  Так  и
осталась сидеть, провожая их взглядом. Ошибся  Иван  Иваныч  -  не  каждую
собаку можно купить на приманку.
     Бим не знал и знать не мог, что у Лохматки  тоже  были  хозяева,  что
жили они в своем маленьком домике,  что  улицу  ту,  где  был  домик,  всю
снесли, а  хозяевам  Лохматки  дали  квартиру  на  пятом  этаже  во  всеми
удобствами.
     Одним словом, Лохматку бросили на произвол судьбы. Но она нашла  таки
и тот новый дом, и дверь хозяина, а там ее побили и прогнали.  Вот  она  и
живет одна. По городу ходит только  ночью,  как  и  большинство  бездомных
собак. Иван Иваныч обо всем догадался, но Биму-то  рассказать  невозможно.
Бим просто не хотел ее оставлять: оглядывался назад. Бим приостанавливался
и обращал взор к Ивану Иванычу. Но тот шел себе и шел.
     Если бы он знал, как горькая судьба сведет Бима и Лохматку,  если  бы
знал, когда и где они встретятся, не шел бы он  теперь  так  спокойно.  Но
будущее неизвестно и человеку.
 
 
     ...Третье лето прошло. Хорошее для Бима лето, неплохое  и  для  Ивана
Иваныча. Однажды ночью хозяин закрыл окно и сказал:
     - Морозец, Бимка, первый морозец.
     Бим не понял. Он встал,  ткнулся  в  темноте  носом  в  колено  Ивана
Иваныча, чем и сказал: "Не понимаю".
     Иван Иваныч знал собачий язык хорошо - язык глаз и движений. Он зажег
свет и спросил:
     - Не понимаешь, дурачок? - Затем разъяснил точно:  -  На  вальдшнепов
завтра. _В_а_л_ь_д_ш_н_е_п!
     О, это слово Бим знал!
     Бим завертелся, заюлил волчком, хватая, собственный хвост, взвизгнул,
потом сел и впился  глазами  в  лицо  Ивана  Иваныча,  подрагивая  очесами
передних лап. Это обворожительное слово "охота" знакомо Биму, как сигнал к
счастью.
     Но хозяин приказал:
     - А пока - спать. - Выключил свет и лег.
     Остаток ночи Бим пролежал у кровати друга. Какой уж  тут  сон!  Он  и
сам, Иван Иваныч, то дремал, то просыпался в ожидании рассвета.
     Утром они вместе собрали рюкзаки, протерли  от  масла  стволы  ружья,
легко  позавтракали  (на  охоту  идти  -  нельзя  нажираться),   проверили
патронташ, перекладывая патроны из гнезда в гнездо. Работы было  много  за
этот короткий час сборов: хозяин на кухню - Бим на кухню, хозяин в  чулан,
- Бим туда же, хозяин  вынимает  консервную  банку  из  рюкзака  (неудобно
легла) - Бим берет ее и сует  обратно,  хозяин  проверяет  патроны  -  Бим
следит (не ошибся бы) и в чехол с ружьем надо ткнуться носом не  раз  (тут
ли?) А к тому же в такие колготные минуты чешется за ухом от волнения - то
и дело поднимай лапу и чеши, будь оно неладно, когда и без  того  хлопотно
до последней степени.
     Ну, собрались. Бим был в восторге. Как же! Хозяин, уже  в  охотничьей
куртке, перекинул на плечо охотничью сумку, снял ружье.
     - На охоту, Бим! На охотку, - повторил он.
     "На охотку, на охотку!" - Говорил глазами и Бим в восхищении. Он даже
чуть привизгивал от переполнившего чувства благодарности и любви к  своему
единственному в мире другу.
     В тот момент и вошел человек. Бим его знал - встречал во дворе, -  но
считал малоинтересным и не заслуживающим какого-либо  особого  внимания  с
его стороны. Коротконогий, толстый, широколицый, он сказал чуть  скрипучим
баском:
     - Привет, значит! - и сел на стул, вытирая лицо платком.  -  Та-ак...
На охоту, значит?
     - На охоту, - недовольно буркнул Иван Иваныч, - по вальдшнепам. Да вы
проходите - гостем будете.
     - Вот та-ак... На охоту... Придется повременить, значит.
     Бим переводил взгляд с хозяина на  гостя,  удивленно  и  внимательно.
Иван Иваныч сказал почти сердито:
     - Не понимаю вас. Уточните.
     И тут Бим, наш ласковый Бим, сначала слегка взрычал и вдруг  гавкнул.
Сроду такого не было, чтобы вот так - дома и на гостя. Гость не испугался,
он, оказалось, был равнодушен.
     - На место! - так же сердито приказал Иван Иваныч.
     Бим повиновался: лег на лежак, положил голову на  лапы,  и  смотря  в
сторону чужого.
     - Ишь ты! Слушается, значит. Та-ак... Значит, он и жильцов в подъезде
облаивает так же, как, допустим, лисиц?
     - Никогда. Никогда и никого. Это впервые. Честное слово! - тревожился
Иван Иваныч и сердился. - Кстати,  к  лисицам  он  никакого  отношения  не
имеет.
     - Та-ак... - снова протянул гость. - К делу давайте.
     Иван Иваныч снял куртку и сумку.
     - Я вас слушаю.
     - У вас, значит, собака... - начал гость. - А  у  меня,  -  он  вынул
бумагу из кармана, - жалоба на нее. Вот. - И подал бумагу хозяину.
     Читая, Иван Иваныч волновался. Бим, заметив это, самовольно  сошел  с
места и сел в ногах друга, как бы защищая его, но на гостя уже не смотрел,
хотя и был настороже.
     - Глупости здесь, - сказал Иван Иваныч уже спокойнее. - Чепуха. Бим -
собака ласковая, никого он не укусил и не укусит, никого не обидит. Собака
интеллигентная.
     - Хе-хе-хе! - потряс животом гость. И чихнул некстати. - У-у,  быдло!
- обратился он беззлобно к Биму.
     Бим отвернулся в сторону еще больше, но понял, что  разговор  идет  о
нем. И вздохнул.
     - Как же это вы так рассматриваете жалобы?  -  спросил  Иван  Иваныч,
теперь уже совсем спокойно и улыбаясь - на кого жалоба, тому  и  даете  ее
читать. Я бы вам и так поверил, по пересказу.
     Бим заметил в глазах гостя смешинку. А тот проговорил:
     - Во-первых, так положено. Во-вторых, жалоба не на вас, а на  собаку.
А собаке мы не дадим читать. - И рассмеялся.
     Хозяин тоже посмеялся малость. Бим даже и не улыбнулся: он знал,  что
речь о нем, а что к чему, не мог взять в толк - очень уж непонятный  гость
оказался. Тот ткнул пальцем в сторону Бима и сказал:
     - Собаку надо увольнять. - И отмахнул рукой к двери.
     Бим понял, что от него требуют точно: уходи.  Но  от  хозяина  он  не
отступил ни на сантиметр.
     - А вы позовите жалобщицу - поговорим, уладим, может быть, - попросил
Иван Иваныч.
     Гость, сверху ожидания, вышел и вскоре же вернулся с женщиной.
     - Вот, привел тебе тетку, значит.
     Бим ее тоже знал: небольшого  роста,  визгливенькая  и  жирная,  она,
однако, днями сидела на скамейке во дворе с другими свободными  женщинами.
Однажды Бим даже лизнул ей руку (не от избытка чувств только к ней  лично,
а к человечеству вообще), отчего та взвизгнула и стала кричать  что-то  на
весь двор, обращаясь к открытым окнам. Что уж  она  там  кричала,  Бим  не
понял, но испугался, бросился прочь и зацарапал в дверь домой. Больше вины
за ним перед теткой не было. И вот она вошла.  Что  с  ним  сделалось!  Он
сначала прижался к ногам хозяина, а когда  тот  погладил  его,  то  поджав
хвост, ушел на лежак и смотрел на нее исподлобья. Он ничего не понимал  из
слов тетки, а она стрекотала сорокой и все время показывала свою руку.  Но
по этим жестам, по сердитым ее взглядам Бим понял: это за то,  что  лизнул
не тому, кому надо. Молод, молод, был Бим, почему и не все еще  соображал.
Может быть, он думал и так: "Виноват, конечно, но что  поделаешь  теперь".
По крайней мере, что-то подобное в его глазах было.
     Только невдомек Биму, что обвиняли его ложно.
     - Укусить хотел! Укуси-ить!!! Почти укуси-ил!  Иван  Иваныч,  перебив
стрекот тетки, обратился прямо к Биму:
     - Бим! А принеси-ка мне тапки.
     Бим исполнил охотно и лег перед хозяином. Тот снял охотничьи  ботинки
и сунул ноги в тапки.
     - Теперь отнеси ботинки.
     Бим и это проделал: поочередно отнес их под вешалку.
     Тетка замолчала, вытаращив очи. Гость сказал похвально:
     -  Молоде-ец!  Ты  смотри,  умеет,  значит,  -  и  как-то  вроде   бы
недружелюбно посмотрел на тетку. - А еще он умеет чего нибудь?
     - Вы садитесь, садитесь, - попросил Иван Иваныч и тетку.
     Она села, спрятав руки  под  фартук.  Хозяин  поставил  стул  Биму  и
скомандовал:
     - Бим! На стул!
     Биму повторять не требуется. Теперь  все  сидели  на  стульях.  Тетка
прикусила губу. Гость, удовлетворенно покачивал ногой, приговаривал:
     - Ладно получается, ладно, ладно.
     Хозяин же хитренько прищурил глаза в сторону Бима:
     - А ну дай лапу, - и протянул ладонь.
     Поздоровались.
     - Теперь, дурачок, поздоровайся с гостем, - и указал на того пальцем.
     Гость протянул руку:
     - Здравствуй, братка, здравствуй, значит.
     Бим все сделал элегантно, как и полагается.
     - А не укусит? - осторожно спросила тетка.
     - Что вы! - изумился Иван Иваныч. - Протяните руку и скажите: "Лапку!
"
     Та действительно выволокла ладонь из под фартука и протянула Биму.
     - Только не укуси, - предупредила она.
     Ну, тут же описать  невозможно.  Что  произошло.  Бим  шарахнулся  на
лежак, занял немедленно оборонительную позицию, прижавшись задом в угол, и
в упор смотрел на хозяина. Иван Иваныч подошел к нему, погладил,  взял  за
ошейник и подвел к жалобщице:
     - Дай лапку, дай...
     Нет,  не  подал  лапу  Бим.  Отвернулся  и  смотрел  в  пол.  Впервые
ослушался. И угрюмо поплелся опять в угол, медленно, виновато и удрученно.
     Ой, что тут сотворилось! Тетка задребезжала рассохшейся трещоткой.
     - Ты ж меня оскорбил! - кричала она  на  Ивана  Иваныча.  -  Какая-то
паршивая собака меня, советскую женщину, ни во что не ставит! -  и  тыкала
пальцем в сторону Бима. - Да я... Да я... Подожди-ка!
     - Хватит! - неожиданно рявкнул на нее гость. - Брешешь ты, значит. Не
укусила она тебя и не собиралась. Она ж тебя боится, как черт ладана.
     - А ты не ори, - попробовала она отбиться.
     Тогда гость сказал однозначно:
     - Цыть! - и обратился к хозяину: - С такими иначе нельзя. - И снова к
тетке: - Ишь ты! "Советская женщина", тоже мне... Иди отсюда! - рыкнул он.
- Еще намутишь раз, опозорю. Иди!
     Жалобу он порвал у нее на глазах.
     Последнюю речь гостя Бим понял отлично.  А  тетка  шла  молча,  гордо
вскинув голову и ни на кого не глядя, хотя Бим теперь  не  спускал  с  нее
глаз и даже продолжал смотреть на дверь после того, как она ушла,  а  шаги
ее затихли.
     - Очень уж вы с ней... Грубовато, - сказал Иван Иваныч.
     - Иначе нельзя, говорю вам: весь двор перемутит,  знаю.  Раз  говорю,
значит, знаю. Вот они где мне, эти сплетницы да смутьяны.  -  Он  похлопал
себя по загривку. - Делать-то ей нечего, вот она и  норовит,  кого  бы  ей
укусить. Таких распусти - весь дом пойдет чертокопытом.
     Бим все время следил за выражение  лица,  за  жестами,  интонацией  и
понял отлично: гость и хозяин - вовсе никакие не враги, а  даже,  по  всей
видимости, уважают друг друга. Наблюдал он еще долго, пока  они  о  чем-то
потом беседовали. Но  раз  уж  он  установил  главное,  то  остальное  его
интересовало мало. Он подошел к гостю и улегся у его ног,  как  бы  говоря
этим: "извиняюсь".
 
 
 
                              ЗАПИСКИ ХОЗЯИНА
 
     Сегодня был председатель домкома, разбирал жалобу на собаку.
     Победил Бим. Впрочем, гость мой судил как Соломон. Самородок!
     Почему же Бим зарычал на него вначале? А,  понял!  Я  ведь  не  подал
руки, встретил вошедшего  сурово  (охоту  же  пришлось  отложить),  а  Бим
действовал согласно со  своей  собачьей  натурой:  недруг  хозяина  -  мой
недруг. И тут должно быть стыдно, мне, но не Биму.  Удивительно,  какое  у
него  тончайшее  восприятие  интонации,  выражения   лица,   жестов!   Это
обязательно надо всегда иметь в виду.
     После  у  нас  состоялся  интересный  разговор  с   преддомкома.   Он
окончательно перешел на "ты".
     - Ты, - говорит, - только подумай: сто пятьдесят квартир в моем доме!
А четыре, пять смутьянок  бездельниц  могут  такое  сотворить,  что  житья
никому не будет. И все их знают, и все боятся, а потихоньку  клянут.  Ведь
на дурного жильца даже унитаз урчит. Ей-бо!..
     Самый мой страшный враг кто? Да тот, кто не работает.  у  нас,  брат,
можно и не работать, а есть от пуза. Тут что-то не так, скажу  я  тебе  по
душам. Не так, значит...  Можно,  можно  не  работать.  Ишь  ты!  Вот  ты,
например, чего делаешь?
     - Пишу, - отвечаю, хотя я и не понял, шутит он или  говорит  серьезно
(люди с юмором частенько выдают такое).
     - Да разве ж это работа! Сидишь - ничего не делаешь, а деньги  небось
платят?
     - Платят, - отвечаю. - Но ведь я мало получаю. -  Староват  стал,  на
пенсию живу.
     - А до пенсии - кем?
     - Журналист я. В  газетах  работал.  А  теперь  вот  помаленьку  пишу
кое-что дома.
     - Пишешь? - снисходительно переспросил он.
     - Пишу.
     - Ну, валяй, раз  уж  такое  дело...  Конечно,  ты  человек,  видать,
неплохой, а вот видишь. То-то и оно. Я тоже пенсию получаю, сто рублей,  а
работаю же преддомкома, бесплатно работаю, учти. Я  привык  работать,  всю
жизнь на руководящей, и из номенклатуры не вышибали, и по второму кругу не
ходил. Под конец  уж  затерли:  ниже,  ниже  и  ниже.  Последнее  место  -
маленький заводик. Там и  пенсию  назначили.  А  персональную  не  дали  -
закавыка маленькая есть... Работать обязан каждый. Так я думаю.
     - Но ведь у меня работа, тоже трудная, - пытался я оправдаться.
     - Писать-то? Глупости. Был бы ты молодой - взялся бы я и за тебя. Ну,
раз пенсия... А так, если молодые, да не работают, выживаю  из  дома:  иль
трудись, иль катись куда подальше.
     Он и правда гроза бездельников в  доме.  Кажется,  главная  цель  его
жизни теперь - пилить лодырей, сплетников и тунеядцев, но зато воспитывать
- всех без исключения, что он и делает охотно. Доказать же ему, что писать
- тоже работа, оказалось невозможным:  тут  он  либо  хитрил  с  подводным
юморком, либо был просто снисходителен (пусть, дескать, пока пишут -  есть
бездельники и похлестче).
     Уходил он добрый, отбросив хитринку, погладил Бима и сказал:
     - А ты живи, значит. Но с теткой не связывайся. -  И  ко  мне:  -  Ну
бывай. Пиши, видно, куда ж денешься, раз оно такое дело.
     Мы пожали друг другу руки. Бим проводил его до дверей, виляя  хвостом
и заглядывая в лицо. У Бима появился новый знакомый: Павел Титыч Рыдаев, в
обыденности - Палтитыч.
     Зато у Бима завелся и неприятель: тетка, единственный человек из всех
людей, которому он не верит. Собака опознала клеветника.
     Но охота сегодня пропала. Так бывает: ждет  человек  доброго  дня,  а
выходят одни неприятности. Бывает.
 
 
 
                               4. ЖЕЛТЫЙ ЛИСТ
 
     В один из следующих дней, рано  утром,  они  вдвоем  вышли  из  дому.
Сначала ехали трамваем, стоя на площадке. Вагоновожатая оказалась знакомой
Ивану Иванычу и Биму. Конечно же, Бим приветствовал ее, когда та  выходила
перевести стрелку. Вожатая потрепала его за ухо, но Бим руки не лизнул,  а
просто посеменил лапами сидя  и  отстучал  хвостом  соответственно  случаю
приветствие.
     Потом, уже за городом, ехали в автобусе, в котором  и  было-то  всего
пять-шесть человек в  такое  раннее  утро.  При  посадке  водитель  что-то
заворчал, повторяя слово "собака" и  "не  положено".  Бим  легко  во  всем
разобрался: шофер не желает их везти, и это плохо, - по лицам  разобрался.
Один из пассажиров вступился за них, второй, наоборот,  поддержал  шофера.
Бим с большим интересом наблюдал за перепалкой.  Наконец  шофер  вышел  из
автобуса.  У  порога  хозяин  дал  ему  желтенькую  бумажку,  поднялся  по
ступенькам вместе с Бимом, сел на сиденье и печально вздохнул: "Эх-хе-хе!"
     Бим  давно  заметил,  что  люди  обмениваются  какими-то   бумажками,
пахнущими не разберешь чем. Однажды он почуял,  что  одна  из  лежащих  на
столе пахнет кровью, потыкал  в  нее  носом,  стараясь  обратить  внимание
хозяина но, тот и ухом не повел - бесчутый! - а твердит свое "нельзя".  Да
еще и запер бумажки в стол. Иные,  правда,  пока  чистые,  пахнут  хлебом,
колбасой, вообще магазином, но  большинство  -  множеством  рук.  Люди  их
любят, эти бумажки, прячут в карман или в стол, как хозяин.  Хотя  в  этих
делах Бим ничего не понимал, однако же легко сообразил: как только  хозяин
дал шоферу бумажку, они стали друзьями. А почему вздохнул Иван Иваныч, Бим
не понял, что было видно по его внимательному взгляду  в  глаза  друга.  В
общем, о магической силе бумажек он даже и  смутно  не  догадывался  -  не
доступно это собачьему уму,  не  знал  Бим,  что  для  него  они  сослужат
когда-то роковую службу.
     От шоссе до леса пешком.
     Иван  Иваныч  остановился  на  опушке  отдохнуть,  а  Бим  поблизости
обследовать местность. Такого  леса  он  еще  не  видел  никогда.  Лес-то,
собственно, тот же - они здесь бывали  весной,  приходили  и  летом  (так,
пошататься), но теперь  здесь  все-все  вокруг  было  желтое  и  багряное,
казалось, все горело и светило вместе с солнцем.
     Деревья только-только начали сбрасывать  одеяние,  и  листья  падали,
покачиваясь в воздухе, бесшумно и плавно. Было прохладно и легко, а потому
и весело. Осенний запах леса - особенный, неповторимый, стойкий  и  чистый
настолько, что  за  десятки  метров  Бим  чуял  хозяина.  Лесную  мышь  он
"прихватил" далеко, но не пошел за ней (знакомый пустяк!),  а  вот  что-то
живое так  ударило  издали  в  нос,  что  Бим  приостановился.  А  подойдя
вплотную, облаял колючий шар.
     Иван Иваныч встал с пенечка и подошел к Биму:
     - Нельзя, Бим! Нельзя, дурачок. Ежик называется. Назад! - и увел Бима
с собой.
     Выходит, ежик - зверюшка, и притом хорошая, а трогать его нельзя.
     Теперь Иван Иваныч опять же сел на пенек, приказал Биму тоже  сидеть,
а сам снял кепку, положил ее рядом на землю и смотрел на листья. И  слушал
тишину леса. Ну конечно, же, он улыбался! Он был сейчас таким, как  всегда
перед началом охоты.
     Бим тоже слушал.
     Прилетела сорока, прострекотала нахально и  улетела.  Перепрыгивая  с
ветки, на ветку, приблизилась сойка, прокричала с кошачьим надрывом и тоже
упрыгала так же, по веткам. А вот  королек  малютка,  этот  совсем  совсем
рядом: "Свить, свить! Свить, свить!" Ну что ты  с  ним  будешь  делать!  И
размером-то с жука, а туда же: "Свить,  свить!  Свить,  свить!"  Вроде  бы
приветствует.
     Все остальное было тишиной.
     И вот хозяин встал, расчехлил ружье, вложил патроны. Бим задрожал  от
волнения. Иван Иваныч потрепал его ласково по  загривку,  отчего  Бим  еще
больше разволновался.
     - Ну, мальчик... Ищи!
     Бим пошел! Малым челноком пошел, лавируя между деревьями, приземисто,
пружинисто и почти бесшумно.  Иван  Иваныч  потихоньку  двинулся  за  ним,
любуясь работой друга. Теперь лес со всеми  красотами  остался  на  втором
плане: главное - Бим, изящный, страстный, легкий на ходу. Изредка подзывая
его к себе, Иван Иваныч приказывал ему  лежать,  чтобы  дать  успокоиться,
втянуться. А  вскоре  Бим  уже  пошел  ровно,  со  знанием  дела.  Великое
искусство - работа сеттера! Вот он идет легким галопом, подняв голову, ему
не надо опускать ее и искать низом,  он  берет  запахи  верхом,  при  этом
шелковистая шерсть облегает его точеную шею, оттого он так и  красив,  что
держит голову высоко, с достоинством, уверенностью и страстью.
     Такие часы для Ивана Иваныча были часами забвения. Он забывал  войну,
забывал невзгоды прошедшей жизни и свое одиночество. Даже  сын  коля,  его
кровное дитя, отнятое жестокой войной, будто присутствовал  с  ним,  будто
он, отец, доставлял ему радость даже мертвому. Он ведь тоже был охотником!
Мертвые не уходят из жизни тех, кто их любил, мертвые только  не  стареют,
оставаясь в сердце живых такими, какими они ушли. Так и у  Ивана  Иваныча:
рана зарубцевалась в душе, но болит всегда. На охоте же всякая  боль  души
становится хоть немного, но легче. Благо тому, кто родился охотником!
     И вот Бим замедлил ход, сужая челнок, чуть приостановился на  секунду
и пошел редким, крадущимся шагом. Что-то кошачье  было  в  его  движениях,
мягких, осторожных, плавных.  Теперь  он  уже  вытянул  голову  вровень  с
туловищем. Каждой частицей тела,  включая  и  вытянутый  хвост,  оперенный
длинной шерстью, он был сосредоточен на струе запаха. Шаг... И поднимается
только одна лапа. Шаг - и следующая лапа так же на долю секунды замирает в
воздухе и неслышно опускается. Наконец передняя правая, как почти  всегда,
замерла, не коснувшись земли.
     Позади, взяв ружье наизготовку, тихо подошел Иван Иваныч. Теперь  две
статуи: человек и собака.
     Лес молчал. Лишь чуть-чуть играли золотые листья  березы,  купаясь  в
блестках солнца. Притихли молодые дубки рядом с величавым исполином дубом,
отцом и прародителем. Бесшумно трепетали  оставшиеся  на  осине  серебряно
серенькие листья. А на палой желтой листве стояла собака - одно из  лучших
творений природы и терпеливого человека. Ни единый мускул  не  дрогнет!  В
такие минуты Бим кажется полумертвый, это похоже на транс от восхищения  и
страсти. Вот что такое классическая стойка в желтом лесу.
     - Вперед, мальчик...
     Бим поднял вальдшнепа на крыло.
     Выстрел!
     Лес встрепенулся,  ответив  недовольным,  обиженным  эхом.  Казалось,
береза, забравшаяся на границу дубняка и осинника, испугалась, вздрогнула.
Дубы охнули, как богатыри. Осина, что рядом, торопливо посыпали листьями.
     Вальдшнеп упал комом. Бим подал его  по  всем  правилам.  Но  хозяин,
приласкав Бима и  поблагодарив  за  красивую  работу,  подержал  птицу  на
ладони, посмотрел на нее и сказал задумчиво:
     - Эх, не надо бы...
     Бим не понял, вглядывался в лицо Ивана Иваныча, а тот продолжал:
     - Для тебя только, Бим, для тебя, глупыш. А так - не стоит.
     И опять Бим не понял - недоступно ему такое понять. Но за  всю  охоту
стрелок, как казалось Биму, "мазал", как слепой. Очень недоволен был  пес,
когда хозяин и вовсе не выстрелил в одного  из  вальдшнепов.  Зато  самого
последнего он свалил чисто.
     Домой они возвратились уже затемно, усталые и  оба  добрые,  ласковые
друг к другу. Бим, например, не пожелал ночевать на своем лежаке, а стащил
оттуда подстилку, приволок ее к кровати Ивана Иваныча  и  улегся  рядом  с
ним, на полу. В этом смысл: его  нельзя  прогнать  на  место,  потому  что
"место" он принес с собой.
     ночью Иван Иваныч почему-то стонал тихонько, вставал, глотал таблетки
и снова ложился. Бим сначала настороженно прислушивался, присматривался  к
другу, потом встал и лизнул вытянутую с кровати руку.
     - Осколок... Осколок, Бимка... Ползет. Плохо, мальчик, - сказал  Иван
Иваныч, держа руку у сердца.
     Слово "плохо" Бим знал отлично и уже давно. И вот уже  несколько  раз
он  слышал  слово  "осколок",  но  его  не  понимал,  но  собачьим  нутром
догадывался, что оно тревожное, плохое слово, жуткое.
     Но все обошлось: утром, после прогулки, Иван Иваныч сел за стол,  как
и обычно, положил перед собой белый лист и зашептал по нему палочкой.
 
 
 
                              ЗАПИСКИ ХОЗЯИНА
 
     Вчера был счастливый день. Все - как надо: осень, солнце, желтый лес,
изящная работа Бима. А все-таки какой-то осадок на душе. Отчего бы?
     В автобусе Бим явно заметил, как я вздохнул, и явно же не понял меня.
Пес вовсе не  может  представить,  что  я  дал  взятку  шоферу.  Собаке  -
наплевать на это. А мне? Какая разница - рубль я дал за малое "дело",  или
двадцать - за большое, или тысячу - за крупное? Все равно  стыдно.  Словно
продаешь свою совесть  по  мелочам.  Конечно,  Бим  стоит  ниже  человека,
поэтому никогда и не догадается об этом.
     Не понять того Биму, что бумажки эти и  совесть  иногда  находятся  в
прямой зависимости. Но какой же я чудак! Нельзя  же  требовать  от  собаки
больше того, что она может: очеловечивать собаку нельзя.
     И еще: мне жаль стало убивать  дичь.  Это,  наверное,  старость.  Так
хорошо вокруг, и вдруг мертвая птица... Я  не  вегетарианец  и  не  ханжа,
описывающий страдания убитых животных и  уписывающий  с  удовольствием  их
мясо, но до конца дней ставлю себе  условие:  одного-двух  вальдшнепов  за
охоту, не больше. Если ни одного - еще бы лучше, но тогда Бим загибнет как
охотничья собака, а я вынужден буду купить птицу, которую для  меня  убьет
кто-то другой. Нет уж, увольте  от  такого...  А  к  кому,  собственно,  я
обращаюсь? Впрочем,  к  самому  себе:  раздвоение  личности  в  длительном
одиночестве в какой-то степени неизбежно. Веками от этого спасала человека
собака.
     Откуда же все-таки осадок от вчерашнего? И только ли  от  вчерашнего?
Не пропустил ли я какую-то мысль?.. Итак,  вчерашний  день:  стремление  к
счастью - и желтый рубль, желтый лес - и убитая  птица.  Что  это:  уж  не
сделка ли со своей совестью?
     Стоп! Вот какая мысль ускользнула вчера: не сделка, а укор совести  и
боль за всех, убивающих бесполезно, когда человек теряет человечность.  Из
прошлого, из воспоминаний о прошлом идет и все более растет во мне жалость
к птицам и животным.
     Я вспоминаю.
     Была установка руководства общества охотников  об  уничтожении  сорок
как вредных птиц, и это обосновывалось якобы наблюдением биологов.  И  все
охотники убивали сорок со спокойной совестью. Была такая  установка  и  об
ястребиных птицах. Их тоже убивали. И  о  волках.  Этих  уничтожили  почти
начисто. За волка платили премию в триста рублей (старыми деньгами), а  за
лапки сороки или коршуна, представленные в общество охотников, то ли  пять
копеек, то ли пятьдесят - не помню.
     Но вдруг, в новой установке,  коршун  и  сорока  объявлены  полезными
птицами, не врагами птиц: уничтожать их  запрещено.  Строжайший  приказ  к
уничтожению сменился строжайшим наказом к запрещению.
     Осталась   теперь   единственная   птица,   подлежащая   уничтожению,
объявленная вне закона, - серая ворона. Она якобы разоряет  птичьи  гнезда
(в чем, впрочем, обвинялась  безапелляционно  и  сорока).  Зато  никто  не
отвечает за отравление ядохимикатами птиц степных и  лесостепных  районов.
Спасая леса и поля от вредителей, мы  уничтожали  птиц,  а  уничтожая  их,
губили... Леса. Неужели виноватой оказалась серая ворона, извечный санитар
и спутник человеческого общества?
     Вали  на  серую  ворону!  -  самое  верное,  элементарное  оправдание
виновных в смерти птиц.
     Длительные эксперименты со смертью  -  ужасно.  Уже  восстают  против
этого честные ученые биологи и охотники, уже борьба за охрану птиц и лесов
идет в международном масштабе.
     Поднял ли я в свое время голос против экспериментов со смертью?  Нет.
И это - укор и моей совести. Как бледно и немощно прозвучал бы  мой  голос
теперь, если бы я сказал задним числом так:
     "Спасите серую ворону -  отличного  санитара  местожительства  людей,
спасите ее от истребления, ибо она помогает очищать от нечистот  местность
вокруг нас так же, как сатирик  очищает  общество  от  духовных  нечистот,
спасите серую ворону за это самое пусть она немножко воровка птичьих  яиц,
но на то и серая ворона, чтобы  птицы  умели  стоить  гнезда  спасите  это
колготную насмешницу, единственную птицу, обладающую  наглостью  наивности
настолько, что она  в  глаза  человеку  может  так  и  ляпнуть  с  дерева:
"Ка-ар-р!" (уходи, дурак!), а только вы отошли, слетит вниз и,  насмешливо
покрякивая, примется в ночь уплетать тухлый кусок мяса,  который  ни  одна
собака в рот не возьмет. Спасите серую ворону - сатирика птичьего мира! Не
бойтесь ее. Посмотрите, как маленькие ласточки дружно клюют ее и прогоняют
оттуда,  где  и  без  нее  чистота,  а  она  улетает  от  них,  ехидненько
покаркивая, туда, где пахнет тухлым. Спасите серую ворону!"
 
 
     Действительно, получилось бы и  немощно  и  бездоказательно.  Но  так
пусть и остается такое в той тетрадке о Биме. Сейчас  прямо  и  напишу  на
обложке: "БИМ".
     Здесь все будет только для самого себя. Ведь  записки  я  начал  ради
спасения чести Бима, виновного в своем рождении, но они  разрастаются  все
больше, и уже обо всем том, что связано не только с Бимом, но и  со  мной.
Никто их, видимо, не напечатает да и кому интересно читать    собаке,  о
себе"? Никому. Так и хочется написать словами Кольцова:
 
                    Пишу не для мгновенной славы:
                    Для развлеченья, для забавы,
                    Для милых, искренних друзей,
                    Для памяти минувших дней.
 
     ...А Бим лежит и днем - наработался, дружище, нахватался  целительных
запахов желтого леса.
     Ах, желтый лес, желтый лес! Вот вам и  кусочек  счастья,  вот  вам  и
место для раздумий. В осеннем солнечном лесу человек становится чище.
 
 
 
 
                         5. НА ОБЛАВЕ В ВОЛЧЬЕМ ЯРУ
 
     В один из осенних дней к Ивану Иванычу  зашел  человек,  от  которого
пахло ружьем и собакой. Хотя он не был в охотничьих доспехах  и  одет  был
обыкновенно, как все малоинтересные люди, но Бим уловил  в  нем  и  тонкий
запах леса, и следы ружья на ладонях, и ароматный запах осеннего листа  от
ботинок. Конечно же, Бим обо всем этом  сказал,  обнюхивая  гостя,  бросая
взгляды на хозяина и энергично работая хвостом. Видел он  его  впервые,  а
вот сразу же признал товарищем без никаких сомнений и колебаний.
     Гость знал собачий язык, потому и сказал ласково:
     - Признал, признал. Молодец, хорошо, хорошо. - Потрепал по  голове  и
сказал уверенно и четко: - Сидеть!
     Бим исполнил приказание -  сел,  в  нетерпении  перебирая  лапами.  И
слушал, и смотрел неотрывно.
     Хозяин и гость пожали руки, встретившись добрыми глазами.
     "Отлично!" - сказал Бим, взвизгнув.
     - Умный пес, - сказал гость, бросив взгляд на Бима.
     - Хороший Бим, лучше не надо! - подтвердил Иван Иваныч.
     Вот так они поговорили втроем немного,  и  гость  охотник  достал  из
кармана бумагу, разложил ее, стал водить по ней пальцем и говорить:
     - Вот тут... Тут, в самой гущине волчьего яра. Сам подвывал... Пятеро
откликнулись: три прибылых, два матерых. Одного перевидел. Ну и во-олк!
     Бим  знал  слова  хозяина  на  поиске:  "Тут,  тут,  тут  и  тут".  И
насторожился. Но когда было сказано "во-олк!", Он расширил глаза: это  тот
жуткий запах лесной собаки, запах, которого испугался когда-то Бим, запах,
о котором хозяин тогда устрашающе повторял,  показывая  след:  "Волк!  Это
волк, Бим". Вот теперь и охотник сказал тоже так: "Ну и во-олк!"
     Гость ушел, попрощавшись с Бимом.
     Иван Иваныч сел заряжать патроны, закладывая крупные горошины  свинца
и пересыпая их картофельной мукой.
     Ночью Бим спал беспокойно.
     А задолго до рассвета они вышли с ружьем на улицу и  стали  на  углу.
Вскоре подъехал большой автомобиль, загруженный охотниками. Они  сидели  в
крытом кузове на  скамейках,  сидели  тихо  и  торжественно.  Иван  Иваныч
сначала подсадил Бима, потом и сам влез в шалаш. Вчерашний охотник  сказал
Ивану Иванычу:
     - Э-э, нет! Зачем же Бима с собой!
     - Собак не должно быть на облаве. Снять! - строго  сказал  кто-то.  -
Голос подаст - и пропала облава.
     - Бим не подаст голоса, - будто оправдываясь, говорил Иван Иваныч.  -
Не гончак же он.
     Ему возражали одновременно несколько человек, но кончилось  тем,  что
вчерашний гость сказал:
     - Ладно. С Бимом поставлю в запасную. Есть место, Иван  Иваныч:  было
так, что волк прорывался там через флажки, по протоке.
     Бим догадался, что его не хотят брать. Он тоже уговаривал соседей, но
в темноте этого никто не понял. И все же автомобиль тронулся.
     Уже солнце взошло, когда остановились у  кордона  знакомого  лесника.
Вышли все тихо, без единого слова, как и  Бим.  Потом  долго  шли  гуськом
вдоль опушки. Никто не курил, не кашлял, не стукнул даже сапогом о  сапог,
ступая по собачьи: тут все знали - куда, кто и зачем. Не знал только  один
Бим, но он тоже шел тенью след в след за хозяином. Тот на ходу притронулся
к уху Бима: хорошо, дескать, хорошо, Бим.
     Впереди всех, главным, шел вчерашний гость охотник. И вот  он  поднял
руку - все остановились. Трое передних ушли в лес еще тише, по кошачьи,  и
вскоре вернулись. Теперь  главный  поднял  вверх  фуражку  и  отмахнул  ею
вперед. По этому знаку половина охотников  пошла  за  ним,  в  том  числе,
позади прочих, Иван Иваныч и Бим. Так что Бим шел последним тише его никто
не мог передвигаться, но,  несмотря  на  это,  Иван  Иваныч  взял  его  на
поводок.
     По безмолвной команде главного первый, идущий за ним, стал за куст  и
замер. Вскоре  так  же  замер  у  дубняка  второй,  потом  третий,  и  так
поодиночке все заняли свои номера. Остались около главного Иван  Иваныч  и
Бим. Они шли еще осторожнее, чем раньше. Теперь Бим увидел, что  сбоку  их
пути протянут шнур, а на нем не шевелясь висели куски материи, похожей  на
огонь. Но наконец главный поставил их вдвоем, а сам ушел назад.
     Бим чутким ухом все-таки слышал его шаги, хотя людям казалось, что их
никто не слышит. Бим уловил, что главный провел и остальных охотников,  но
так далеко, что, по мере удаления, даже Бим уже не различал шороха.
     И наступила тишина. Настороженная, тревожная  тишина  леса.  Бим  это
чувствовал и по тому, как хозяин замер, как у него дрогнуло колено, как он
беззвучно  открыл  ружье,  вложил  патроны,  закрыл  и  снова   застыл   в
напряжении.
     Они стояли под прикрытием куста  орешника  сбоку  промоины,  заросшей
густым терником.  А  кругом  был  могучий  дубовый  лес,  суровый  сейчас,
молчаливый. Каждое дерево - богатырь! А между  ними  густой  подлесок  еще
сильнее подчеркивал необыкновенную мощь вековечного леса.
     Бим превратился в сгусток внимания: он сел недвижно и  ловил  запахи,
но пока ничего особенного не примечал, так как  воздух  неподвижен.  И  от
этого Биму было неспокойно. Когда есть хоть малый ветерок, но всегда знал,
что там, впереди, он читал по струям, как по строкам, а  в  безветрие,  да
еще в таком лесу, - попробуй-ка быть спокойным, когда к тому же его добрый
друг стоит рядом и волнуется.
     И вдруг началось.
     Сигнальный выстрел разорвал тишину на большие куски: это  пророкотало
то там, то тут, то где-то вдали. А вслед, как бы  в  тон  лесному  рокоту,
далеко далеко голос главного:
     - Поше-е-ел! О-го-го-го-го-го-о-о!
     Иван Иваныч наклонился к уху Бима и еле слышно прошептал:
     - Лежать!
     Бим лег. И дрожал.
     - О-го-го-о-о! - ревели там охотники-загонщики.
     Тишина теперь рассыпалась на голоса,  незнакомые,  неистовые,  дикие.
Застучали палками о деревья,  затрещала  трещотка,  как  сто  сорок  перед
гибелью. Цепь загонщиков  приближалась  с  криком,  гомоном  и  выстрелами
вверх.
     И вот... Бим зачуял знакомый с юности запах: волк! Он прижался к ноге
хозяина, чуть-чуть - совсем чуть-чуть! - привстал на лапы и вытянул хвост.
Иван Иваныч все понял.
     Они увидели оба: вдоль флажков, вне выстрела, показался волк. Шел  он
широкими махами, голову опустил, хвост  висел  поленом.  И  тут  же  зверь
скрылся. Сразу же, почти тотчас, раздался выстрел в цепи, за ним - второй.
     Лес рокотал. Лес почти озлобленно встревожился.
     Еще выстрел на номере. Это уже совсем  близко.  А  крики  все  ближе,
ближе и ближе.
     Волк, огромный старый волк появился неожиданно. Он пришел  промоиной,
скрытый терником, а завидев флажки, резко  остановился,  будто  на  что-то
напоролся. Но здесь, над промоиной, флажки висели выше, чем на всей линии,
втрое выше роста зверя. А гомон людей настигал вплотную.  Волк  как-то  не
очень решительно и даже вяло прошел под флажками и оказался  в  пятнадцати
метрах от Ивана Иваныча и Бима. Вот он сделал несколько махов, но  за  это
время человек и собака успели рассмотреть, что он был ранен:  пятно  крови
расплылось на боку, рот окаймлен пеной с красноватым налетом.
     Иван Иваныч выстрелил.
     волк, подпрыгнув на всех четырех  ногах,  резко,  всем  корпусом,  не
поворачивая шеи, обернулся на  выстрел  и...  Стал.  Широкий  мощный  лоб,
налитые кровью глаза, оскаленные зубы, красноватая пена... И  все-таки  он
не был жалок. Он был красив, этот вольный  дикарь.  О  нет,  он  не  хотел
падать  и  сейчас,  гордый  зверь,  но...  Рухнул-таки  плашмя,   медленно
перебирая лапами. Потом замер, присмирел, успокоился.
     Бим не смог вынести всего этого. Он вскочил и встал на стойку. Но что
это была за стойка! Шерсть на  спине  взъерошилась,  на  холке  она  почти
стояла торчком, а хвост зажат между ног: озлобленно-трусливая, безобразная
стойка на своего брата, на гордого  царя  собак,  уже  мертвого  и  потому
безопасного, но страшного  духом  своим  и  кровью  своей  страшного.  Бим
ненавидел брата своего, Бим верил человеку,  волк  не  верил.  Бим  боялся
брата, волк не боялся его, даже смертельно раненный.
 
 
     ...А крики уже приблизились вплотную. Еще был  один  выстрел.  И  еще
дуплет. Видимо, какой-то  опытный  волк  шел  совсем  близко  от  цепи  и,
возможно, прорвался через нее в самый последний  момент,  когда  люди  уже
потеряли бдительность и сходились  друг  с  другом.  Наконец  появился  из
подлеска главный, подошел к Ивану Иванычу и сказал, глядя на Бима:
     - Ух ты! И на  собаку  не  похож:  зверь  зверем.  А  два  прорвались
все-таки, ушли. Один раненый.
     Иван Иваныч гладил Бима, ласкал, уговаривал, но  тот  хотя  и  уложил
шерсть на спине, однако все еще  крутился  на  месте,  часто-часто  дышал,
высунув язык, и отворачивался от людей. Когда же оба охотника  направились
к трупу волка, Бим не пошел за ними, а,  наоборот,  нарушив  все  правила,
волоча за собой поводок, отошел метров на тридцать подальше, лег,  положив
голову на желтые листья и дрожал как в лихорадке. Вернувшись к нему,  Иван
Иваныч заметил, что белки глаз у Бима кроваво красные. Зверь!
     - Ах, Бимка, Бимка. Плохо тебе? Конечно, плохо.  Так  надо,  мальчик.
Надо.
     - Учти, Иван Иваныч, - сказал  главный,  -  легавую  собаку  можно  и
загубить волком  -  леса  будет  бояться.  Собака  -  раб,  волк  -  зверь
свободный.
     - Так-то оно так, но Биму уже четыре года - собака взрослая, лесом не
испугаешь. Зато в лесу, где волки, он уже не отойдет от тебя: наткнется на
след и скажет: "Волки!"
     - И правда ведь: волки берут  легавых,  как  малых  цыплят.  А  этого
теперь вряд ли возьмет: от ноги твоей не отойдет, если зачует.
     - Вот видишь! Только до года не надо пугать зверем. А  так  -  что  ж
поделаешь! - пусть переживет.
     Иван  Иваныч  увел  Бима,  а  главный  остался  у   волка,   поджидая
загонщиков.
     Когда  собрались  на  кордоне  все  охотники,  выпили  по   чарке   и
загомонили, веселые и возбужденные, Бим отчужденно  и  одиноко  лежал  под
плетнем,  свернувшись  калачиком,  суровый,  красноглазый,  пораженный   и
зараженный волчьим духом. Ах, если бы Бим мог знать, что  судьба  еще  раз
забросит его в этот же самый лес!
     К нему подошел лесник, хозяин кордона, присел на  корточки,  погладил
по спине:
     - Хороший пес, хороший. Умный пес. За всю  облаву  не  гавкнул  и  не
завыл.
     Тут все любили собак.
     Но когда охотники уселись в автомобиль и Иван  Иваныч  подсадил  туда
Бима, тот кошкой выпрыгнул на землю, ощетинившись и  скуля:  он  не  желал
быть вместе с тремя мертвыми волками.
     - Ого! - сказал главный. - Этот теперь не пропадет.
     Незнакомый тучный охотник недовольно вышел из кабины и грузно полез в
кузов, а Иван Иваныч с Бимом сели в кабину.
 
 
     После было не так  уж  много  охот  на  вальдшнепа,  но  Бим  работал
отлично, как и всегда. Однако стоило ему причуять след волка, он прекращал
охоту: прижимался к ноге хозяина и - ни шагу. Так он четко  выражал  слово
"волк" и это было хорошо. А после облавы он еще больше стал  любить  Ивана
Иваныча и верить в его силу. Верил Бим в доброту человека. Великое благо -
верить. И любить. Собака без такой веры - уже не собака,  а  вольный  волк
или (что еще хуже) бродячий пес. Из этих двух возможностей выбирает каждая
собака, если она перестала верить хозяину и  ушла  от  него  или  если  ее
выгнали. Но горе той собаке, которая  потеряет  любимого  друга  человека,
будет его искать, ждать. Она тогда уже не сможет быть ни  вольным  волком,
ни обыкновенным бродячим псом, а останется той  же  собакой,  преданной  и
верной потерянному другу, но одинокой до конца жизни.
     Я не буду, дорогой  читатель,  рассказывать  ни  одной  из  множества
достоверных историй о такой преданности в течение многих лет  и  до  конца
собачьей жизни. Я расскажу только об одном Биме с черным ухом.
 
 
 
                            6. ПРОЩАНИЕ С ДРУГОМ
 
     Как-то после охоты Иван Иваныч пришел домой, накормил Бима  и  лег  в
постель,  не  поужинав  и  не  выключив  свет.  В  тот  день  Бим  здорово
наработался, потому быстро уснул и ничего не слышал. Но в последующие  дни
и Бим стал замечать,  что  хозяин  все  чаще  ложится  и  днем,  о  чем-то
печалится, иногда внезапно охнет от боли. Больше недели  Бим  гулял  один,
неподолгу - по надобности. Потом Иван Иваныч слег, он еле-еле  доходил  до
двери, чтобы выпустить или впустить Бима. Однажды он простонал  в  постели
как-то  особенно  тоскливо.  Бим  подошел,  сел  у  кровати,   внимательно
посмотрел в лицо друга, затем положил голову на  вытянутую  его  руку.  Он
увидел, какое стало у хозяина лицо: бледное бледное,  под  глазами  темные
каемки, небритый подбородок заострился. Иван Иваныч повернул голову к Биму
и тихо, ослабевшим голосом сказал:
     - Ну? Что будем делать, мальчик?.. Худо мне, Бим,  плохо.  Осколок...
Подполз под сердце. Плохо, Бим.
     Голос его был таким необычным, что Бим заволновался.  Он  заходил  по
комнате, то и дело царапаясь в дверь,  как  бы  зовя:  "Вставай,  дескать,
пойдем, пойдем". А Иван Иваныч боялся пошевелиться. Бим  снова  сел  около
него и проскулил тихонько.
     - Что же, Бимка, давай попробуем,  -  еле  выговорил  Иван  Иваныч  и
осторожно привстал.
     Он немного посидел на кровати, затем стал на ноги и,  опираясь  одной
рукой о стену, другую держа у сердца, тихо переступал  к  двери.  Бим  шел
рядом с ним, не спуская взгляда с друга, и ни разу,  ни  разу  не  вильнул
хвостом.  Он  будто  хотел  сказать:  ну,  вот  и  хорошо.  Пошли,   пошли
потихоньку, пошли.
     На лестничной площадке Иван Иваныч позвонил в соседнюю дверь, а когда
появилась девочка, Люся, он что-то ей сказал. Та убежала к себе в  комнату
и вернулась со старушкой, Степановной. Как только Иван Иваныч сказал ей то
же самое слово "осколок", она засуетилась, взяла его  под  руку  и  повела
обратно.
     - Вам надо лежать, Иван Иваныч. Лежать. Вот  так,  -  заключила  она,
когда тот вновь лег на спину. - Только лежать. - Она взяла со стола  ключи
и быстро ушла, почти побежала, засеменив по старушечьи.
     Конечно, Бим воспринял слово "лежать", повторенное трижды, так, будто
оно относится и к нему. Он лег рядом с кроватью, не спуская взора с двери:
горестное состояние хозяина, волнение Степановны и то, что  она  взяла  со
стола ключи, - все  это  передалось  Биму,  и  он  находился  в  тревожном
ожидании.
     Вскоре он услышал: ключ вставили в  скважину,  замок  щелкнул,  дверь
открылась, в прихожей заговорили, затем вошла Степановна, а  за  нею  трое
чужих в белых халатах - две женщины и мужчина. От них пахло не так, как от
других людей, а скорее тем ящичком, что висит  на  стене,  который  хозяин
открывал только тогда, когда говорил: "Худо мне, Бим, худо, плохо".
     Мужчина решительно шагнул к кровати, но...
     Бим бросился на него зверем, упер ему в грудь лапы и  дважды  гавкнул
изо всей силы.
     "Вон! Вон!" - Прокричал Бим.
     Мужчина отпрянул, оттолкнув Бима, женщины выскочили в прихожую, а Бим
сел у кровати, дрожал всем телом и, видно, был готов скорее отдать  жизнь,
чем подпустить неведомых людей к другу в такую трудную для него минуту.
     Врач, стоя в дверях, сказал:
     - Ну и собака! Что же делать?
     Тогда Иван Иваныч позвал Бима жестом поближе, погладил его по голове,
чуть повернувшись. А Бим прижался к другу плечом и лизал  ему  шею,  лицо,
руки...
     - Подойдите, - тихо произнес Иван Иваныч, глядя на врача.
     Тот подошел.
     - Дайте мне руку.
     Тот подал.
     - Здравствуйте.
     - Здравствуйте, - сказал врач.
     Бим прикоснулся носом к руке врача, что и означало на собачьем языке:
"Что ж поделаешь! Так тому быть: друг моего друга - мне друг".
     Внесли носилки. Положили на них Ивана Иваныча. Он проговорил:
     - Степановна... Присмотрите за Бимом, дорогая. Выпускайте  утром.  Он
сам приходит скоро... Бим будет  меня  ждать.  -  И  к  Биму:  -  Ждать...
Ждать...
     Бим знал слово "ждать": у магазина - "сидеть, ждать",  у  рюкзака  на
охоте - "сидеть,  ждать".  Сейчас  он  привизгнул,  повиляв  хвостом,  что
означало: "О, мой друг вернется! Он уходит, но скоро вернется".
     Только понял его один Иван Иваныч,  остальные  не  поняли  -  это  он
увидел в глазах всех. Бим сел у носилок и положил на них лапу. Иван Иваныч
пожал ее.
     - Ждать, мальчик. Ждать.
     Вот этого Бим  никогда  не  видел  у  своего  друга,  чтобы  вот  так
горошинами скатилась вода из глаз.
     Когда унесли носилки  и  щелкнул  замок,  он  лег  у  двери,  вытянул
передние лапы, а голову положил на пол, вывернув ее на сторону: так собаки
ложатся, когда им больно и тоскливо они и умирают чаще всего в такой позе.
     Но Бим не умер от тоски, как та собака поводырь, прожившая со  слепым
человеком много лет. Та легла около могилы хозяина,  отказалась  от  пищи,
приносимой кладбищенскими доброхотами,  а  на  пятый  день,  когда  взошло
солнце, она умерла. И это быль, а не выдумка. Зная необыкновенную  собачью
преданность и любовь, редко какой охотник скажет о собаке:  "издохла",  он
всегда скажет: "умерла".
     Нет, Бим не умер. Биму  сказано  точно:  "ждать".  Он  верит  -  друг
придет. Ведь сколько раз было так: скажет "ждать" - и обязательно придет.
     Ждать! Вот теперь вся цель жизни Бима.
     Но как тяжко было в ту ночь одному, как больно!  Что-то  делается  не
так, как обычно... От халатов пахнет бедой. И Бим затосковал.
     В полночь, когда взошла луна, стало невыносимо. Рядом с хозяином и то
она всегда беспокоила Бима, эта луна: у нее глаза есть, она смотрит  этими
мертвыми глазами, светит мертвым холодным светом, и Бим уходил  от  нее  в
темный угол. А теперь даже в дрожь бросает от ее взгляда, а хозяина нет. И
вот глубокой ночью он завыл, протяжно,  с  подголоском,  завыл  как  перед
напастью. Он верил, что  кто-то  услышит,  а  может  быть,  и  сам  хозяин
услышит.
     Пришла Степановна.
     - Ну, что ты, Бим? Что? Ивана Иваныча нету. Ай-ай-ай, плохо.
     Бим не ответил ни взглядом, ни хвостом. Он только смотрел  на  дверь.
Степановна включила свет и ушла. С огнем стало легче -  луна  отодвинулась
дальше и стала меньше. Бим устроился под самой лампочкой, спиной  к  луне,
но вскоре снова лег перед дверью: ждать.
     Утром Степановна принесла кашу, положила ее в  Бимову  миску,  но  он
даже и не встал. Так поступала и собака поводырь - она  не  поднималась  с
места и тогда, когда приносили пищу.
     - Ты смотри, сердешный какой, а? Это ж  уму  непостижимо.  Ну,  пойди
погуляй, Бим. - Она распахнула дверь. - Пойди погуляй.
     Бим поднял голову, внимательно посмотрел на старушку. Слово  "гулять"
ему знакомо, оно означает - воля, а "поди, поди гулять" - полная  свобода.
О, Бим знал, что такое свобода: делай все, что разрешит хозяин. Но вот его
нет, а говорят: "пойди погуляй". Какая же это свобода?
     Степановна не умела обращаться с собаками, не знала, что  такие,  как
Бим, понимают человека и без слов, а те слова, что они  знают,  вмещают  в
себе многое, и, соответственно случаю, разное. Она, по простоте  душевной,
сказала:
     - Не хочешь кашу, пойди поищи чего-нибудь. Ты и травку любишь. Небось
и на помойке что-то раскопаешь (не знала  она  по  наивности,  что  Бим  к
помойкам не прикасался). Пойди поищи.
     Бим встал, даже встрепенулся. Что такое?  "Ищи"?  Что  искать?  "Ищи"
означает: ищи спрятанный  кусочек  сыра,  ищи  дичь,  ищи  потерянную  или
спрятанную вещь. "Ищи" - это приказ, а что  искать  -  Бим  определяет  по
обстоятельствам, по ходу дела. Что же сейчас искать?
     Все  это  он  сказал  Степановне  глазами,  хвостом,   вопросительным
перебором передних лам, но она ничегошеньки не поняла, а повторила:
     - Пойди гулять. Ищи!
     И Бим бросился в дверь. Молнией проскочил ступеньки со второго этажа,
выскочил во двор. Искать, искать хозяина! Вот что искать - больше  нечего:
так он понял. Вот здесь стояли носилки. Да,  стояли.  Вот  уже  со  слабым
запахом следы людей в белых халатах. След  автомобиля.  Бим  сделал  круг,
вошел в него (так поступила бы даже самая бездарная собака),  но  опять  -
тот же след. Он потянул по нему, вышел на улицу и  сразу  же  потерял  его
около угла: там вся дорога пахла той же резиной. Человеческие  следы  есть
разные и много, а автомобильные слились все вместе и  все  одинаковые.  Но
тот, нужный ему след пошел со двора туда, за угол, значит, и надо - туда.
     Бим пробежал по одной улице,  по  другой,  вернулся  к  дому,  обегал
места, где они гуляли с Иваном Иванычем, - нет признаков, никаких и нигде.
Однажды он издали увидел клетчатую фуражку, догнал того человека - нет, не
он. Присмотревшись внимательнее, он установил:  оказывается,  в  клетчатых
фуражках идут многие-многие. Откуда  ему  было  знать,  что  в  эту  осень
продавали только клетчатые фуражки и потому они нравились всем. Раньше  он
этого как-то не приметил, потому что собаки всегда  обращают  внимание  
запоминают) главным образом на нижнюю часть одеяния человека.  Это  у  них
еще от волка, от природы, от многих столетий. Так,  лиса,  например,  если
охотник стал за густой куст, закрывающий  только  до  пояса,  не  замечает
человека, если он не шевелится и если ветер не доносит от него запаха. Так
что Бим увидел неожиданно в этом какой-то отдаленный смысл: поверху искать
нечего, так как головы могут быть одинаковыми по цвету, подогнанными  друг
под друга.
     День выдался  ясный.  На  некоторых  улицах  листья  пятнами  покрыли
тротуары, на некоторых лежали  сплошь,  так-что,  попадись  хоть  частичка
следа хозяина, Бим ее уловил бы. Но - нигде и ничего.
     К середине дня Бим отчаялся. И вдруг в одном из дворов  он  наткнулся
на след носилок: тут они стояли. А потом струя того же запаха  потекла  со
стороны. Бим пошел по ней, как по битой дорожке. Пороги отдавали людьми  в
белых халатах. Бим поцарапался в дверь. Ему открыла девушка тоже  в  белом
халате и отпрянула с испуга. Но  Бим  приветствовал  ее  всеми  способами,
спрашивая: "Нет ли здесь Ивана Иваныча?"
     - Уйди, уйди! - закричала она и закрыла  дверь.  Потом  приоткрыла  и
крикнула кому-то: - Петров! Прогони кобеля, а  то  мне  шеф  намылит  шею,
начнет выпинаться: "Псарня, а не "скорая помощь"! Гони!
     От гаража подошел человек в черном халате, затопал ногами на  Бима  и
вовсе незлобно прокричал, как бы по обязанности и даже с ленцой:
     - Вот я тебе, тварь! Пошел! Пошел!
     Никаких таких  слов,  как  "шеф",  "псарня",  "гони",  "мылить  шею",
"выпинаться" и уж тем более "скорая помощь", Бим не понимал и  даже  вовсе
никогда не слышал, но слова "уйди" и "пошел", в сочетании с  интонацией  и
настроением, он понял прекрасно. Тут  Бима  не  обмануть.  Он  отбежал  на
некоторое расстояние и сел, и смотрел на ту дверь. Если бы люди знали, что
ищет Бим, они ему помогли бы, хотя Ивана Ивановича сюда и не привозили,  а
доставили прямо в больницу. Но что поделаешь, если собаки понимают  людей,
а люди не всегда понимают собак и даже друг друга. Кстати, Биму недоступны
такие глубокие мысли непонятно было  и  то,  на  каком  основании  его  не
пропускают  в  дверь,  в  которую  он  честно  царапался,  доверительно  и
прямодушно, и за которой, по всей вероятности, находится его друг.
     Бим сидел у куста сирени с поблеклыми уже листьями до самого  вечера.
Приезжали машины, из них выходили люди в белых халатах и вели кого-то  под
руки или просто шли следом изредка  выносили  из  автомобиля  человека  на
носилках, тогда Бим чуть приближался, проверял запах: нет, не он. В вечеру
на собаку обратили внимание и  другие  люди.  Кто-то  принес  ему  кусочек
колбасы - Бим не притронулся, кто-то хотел взять  его  за  ошейник  -  Бим
отбежал, даже тот дядька в черном халате несколько раз  проходил  мимо  и,
остановившись, смотрел на Бима сочувственно и не топал ногами.  Бим  сидел
статуей и никому ничего не говорил. Он ждал.
     В сумерках он спохватился: вдруг хозяин-то дома? И побежал торопливо,
легким наметом.
     По городу бежала красивая с блестящей  шерстью,  ухоженная  собака  -
белая, с черным ухом. Любой добрый  гражданин  скажет:  "Ах,  какая  милая
охотничья собака!"
     Бим поцарапался в родную дверь, но она не открылась. Тогда он  лег  у
порожка, свернувшись калачиком. Не хотелось ни есть, ни пить -  ничего  не
хотелось. Тоска.
     На площадку вышла Степановна:
     - Пришел, горемышный?
     Бим вильнул хвостом только один раз ("пришел").
     - Ну вот теперь и поужинай. - Она пододвинула ему  миску  с  утренней
кашей.
     Бим не притронулся.
     - Так и знала: накормился сам. Умница. Спи,  -  и  закрыла  за  собой
дверь.
     В эту ночь Бим уже не выл. Но и не отходил от двери: ждать!
     А утром снова забеспокоился. Искать, искать друга! В этом весь  смысл
жизни. И когда Степановна выпустила его, он, во-первых, сбегал к  людям  в
белых халатах. Но на этот раз какой-то тучный человек  кричал  на  всех  и
часто повторял слово "собака". В Бима бросали  камнями,  хотя  и  нарочито
мимо, махали на него палками и наконец больно-пребольно  стегнули  длинной
хворостинкой. Бим отбежал, сел, посидел малость и, видимо, решил: тут  его
быть не может, иначе не гнали бы так жестоко. И ушел Бим,  слегка  опустив
голову.
     По городу шел одинокий, грустный, ни за что обиженный пес.
     Вышел он на кипучую улицу. Людей было видимо-невидимо, и все спешили,
изредка торопливо перебрасываясь словами, текли куда-то и текли без конца.
Наверняка Биму пришло в голову: "А не пройдет ли он здесь?" И  без  всякой
логики сел в тени, на углу, неподалеку от  калитки,  и  стал  следить,  не
пропуская своим вниманием почти ни одного человека.
     Во-первых,  Бим  заметил,   что   все   люди,   оказывается,   пахнут
автомобильным дымом, а уж через  него  пробиваются  другие  запахи  разной
силы.
     Вот идет человек, тощий,  высокий,  в  больших,  порядком  стоптанных
ботинках, и несет в сетке картошку, такую же, какую приносил домой хозяин.
Тощий несет картошку, а пахнет табаком. Шагает быстренько,  спешит,  будто
кого-то догоняет. Но это только показалось - догоняют кого-то все.  И  все
что-то ищут, как на полевых испытаниях, иначе зачем  и  бежать  по  улице,
забегать в двери и выбегать и снова бежать?
     - Привет, Черное Ухо! - бросил тощий на ходу.
     "Здравствуй" - угрюмо  ответил  Бим,  двинув  по  земле  хвостом,  не
растрачивая сосредоточенности и вглядываясь в людей.
     А вот за ним идет человек в комбинезоне, пахнет он  так,  как  пахнет
стена, когда ее лизнешь (мокрая стена). Он почти  весь  серо-белый.  Несет
длинную белую палку с бородкой на конце и тяжелую сумку.
     - Ты чего тут? - спросил он у Бима,  остановившись.  -  Уселся  ждать
хозяина или затерялся?
     "Да, ждать", - ответил Бим, посеменив передними лапами.
     - Тогда на-ка вот тебе. - Он вынул  из  сумки  кулек,  положил  перед
Бимом конфету и  потрепал  пса  за  черное  ушко.  -  Ешь,  ешь.  (Бим  не
прикоснулся.) Дрессированный. Интеллигент! Из чужой тарелки есть не будет.
- И пошел дальше тихо, спокойненько, не так, как все.
     Кому как, а для Бима этот человек -  хороший:  он  знает,  что  такое
"ждать", он сказал "ждать", он понял Бима.
     Толстый-претолстый, с толстой палкой в руке, в толстых  черных  очках
на носу, несет толстую папку: все  все  у  него  толсто.  Пахнет  он  явно
бумагами, по каким Иван Иваныч  шептал  палочкой,  и  еще,  кажется,  теми
желтыми бумажками, какие всегда кладут в карман. Он остановился около Бима
и сказал:
     - Фух! Ну и ну! Дошли: кобели на проспекте.
     Из калитки появился дворник с метлой и стал рядом с  толстым.  А  тот
продолжал, обращаясь к дворнику, указывая пальцем на Бима:
     - Видишь? На твоей небось территории?
     - Факт, вижу, - и оперся на метлу, поставив ее вверх бородой.
     - Видишь... Ничего ты не видишь, - сказал сердито. - Даже конфету  не
жрет, заелся. Как же дальше жить?! - он злился вовсю.
     - А ты не живи, - сказал дворник и равнодушно добавил: - Ишь  как  ты
исхудал, бедняга.
     - Оскорбляешь! - рявкнул толстый.
     Остановились трое молодых ребят и почему-то улыбались,  глядя  то  на
толстого, то на Бима.
     - Чего вам смешно? Чего смешно? Я ему говорю... Собака!  Тыща  собак,
по два три кило мяса каждой - две три тонны в день.  Соображаете,  сколько
получится?
     Один из ребят возразил:
     - Три кило и верблюд не съест.
     Дворник невозмутимо внес поправку:
     - Верблюды мясо не едят. - Неожиданно  он  перехватил  метлу  поперек
палки и так-то сильно замахал ею по  асфальту  перед  ногами  толстого.  -
Посторонись, гражданин! Ну? Я чего сказал, дубова твоя голова!
     Толстый ушел, отплевываясь. Те трое ребят тоже пошли  своей  дорогой,
посмеиваясь. Дворник тут же и перестал мести. Он погладил Бима  по  спине,
постоял немного и сказал:
     - Сиди, жди. Придет, - и ушел в калитку.
     Из всей этой перепалки  Бим  не  только  понял  -  "мясо",  "собака",
возможно, "кобели", но слышал интонацию голосов, и, главное, все видел,  а
этого уже достаточно для того, чтобы умной собаке догадаться:  толстому  -
плохо жить, дворнику - хорошо. Один - злой, другой - добрый. Кому уж лучше
знать, как не Биму, что ни свет ни заря на улицах живут только дворники  и
что они уважают собак. То, что дворник прогнал толстого, Биму даже отчасти
понравилось. А в общем-то это случайная пустяковая история только отвлекла
Бима. Хотя, может быть, оказалась полезной в том смысле,  что  он  начинал
смутно догадываться: люди  все  разные,  они  могут  быть  и  хорошими,  и
плохими. Ну что ж, и то польза, скажем мы со стороны. Но пока для Бима это
было совершенно неважно - не до того: он смотрел и смотрел на проходящих.
     От некоторых женщин пахло остро и невыносимо, как от ландышей,  пахло
теми  беленькими  цветами,  что  ошарашивают  нюх  и  возле  которых   Бим
становился бесчутым. В таких случаях Бим отворачивался и несколько  секунд
не дышал - ему не нравилось. У большинства женщин губы были такого  цвета,
как флажки на волчьей облаве. Биму такой цвет тоже не нравился, как и всем
животным, а собакам и быкам в особенности. Почти  все  женщины  что-нибудь
несли в руках. Бим приметил, что мужчины с  поноской  попадаются  реже,  а
женщины - часто.
     ...А Ивана Иваныча все нет и нет. Друг ты мой! Где же ты?...
     Люди текли и текли. Тоска Бима как-то немножко  забылась,  рассеялась
среди людей, и он еще внимательней вглядывался вперед -  не  идет  ли  он.
Сегодня Бим будет ждать здесь. Ждать!
     Около него остановился человек с мясистыми обвислыми  губами,  крупно
морщинистый, курносый, с глазами навыкате, и вскричал:
     - Безобразие! (Люди стали останавливаться.) Кругом  грипп,  эпидемия,
рак желудка, а тут что? - тыкал он всей ладонью в Бима. - Тут среди  массы
народа, в гуще тружеников, сидит живая зараза!
     - Не каждая  собака  -  зараза.  Смотрите,  какой  он  милый  пес,  -
возразила девушка.
     Курносый смерил ее взглядом  сверху  вниз  и  обратно  и  отвернулся,
возмущаясь:
     - Какая дикость! Какая в вас дикость, гражданочка.
     И вот... Эх, если бы Бим был человеком! Вот подошла та  самая  тетка,
"советская женщина" - та клеветница.  Бим  сначала  испугался,  но  потом,
взъерошив  шерсть  на  холке,  принял  оборонительную  позицию.  А   тетка
затараторила, обращаясь ко всем, стоящим полукругом в некотором  отдалении
от Бима:
     - Дикость и есть дикость!  Она  же  меня  укусила.  У-ку-си-ла!  -  и
показывала всем руку.
     - Где укусила? - спросил юноша с портфельчиком. - Покажите.
     - Ты мне еще, щенок! - Да и спрятала руку.
     Все, кроме курносого, рассмеялись.
     - Воспитали тебя в институте, чертенка, вот уж воспитали, гаденыш,  -
набросилась она на студента. - Ты мне, советской женщине, и не веришь?  Да
как же ты дальше-то будешь? Куда же мы идем, дорогие граждане?  Или  уж  у
нас советской власти нету?
     Юноша покраснел и вспылил:
     - Если бы вы знали, как выглядите со стороны, по позавидовали бы этой
собаке. - Он шагнул к тетке и крикнул: - Кто дал вам право оскорблять?
     Хотя Бим не понял слов, но выдержать больше не  смог:  он  прыгнул  в
сторону тетки, гавкнул изо всей  силы  и  уперся  всеми  четырьмя  лапами,
сдерживаясь от дальнейших поступков (за последствия он  уже  не  ручался).
Интеллигент! Но все-таки - собака!
     Тетка завопила истошно:
     - Мили-иция! Мили-иция!
     Где-то засвистел свисток, кто-то, подходя, крикнул:
     -  Пройдемте,  гр-раждане!  Пройдемте  по  своим  делам!  -  Это  был
милиционер (Бим даже повилял чуть хвостом, несмотря на возбуждение). - Кто
кричал?! Вы? - обратился милиционер к тетке.
     - Она, - подтвердил юноша студент.
     Вмешался курносый:
     - Куда вы смотрите! Чем занимаетесь?  -  запилил  он  милиционера.  -
Собаки, собаки - на проспекте областного города!
     - Собаки! - кричала тетка.
     - И такие вот дикие питекантропусы! - кричал и студент.
     - Он меня оскорбил! - почти рыдала тетка.
     - Граждане, р-разойдись! А вы, вы, да и вы, пройдемте  в  милицию,  -
указал он тетке, юноше и курносому.
     - А собака? - взвизгнула тетка.  -  Честных  людей  -  в  милицию,  а
собаку...
     - Не пойду, - отрубил юноша.
     Подошел второй милиционер.
     - Что тут?
     Человек в галстуке и шляпе резонно и с достоинством разъяснил:
     - Да вон, энтот студентишка не хочеть в милицию, не подчиняется. Энти
вон, обоя, хотять, а энтот не хочеть. Неподчинение.  А  это  не  положено.
Ведуть - должон иттить. Мало бы чего...  -  И  он,  отвернувшись  от  всех
прочих, поковырял в собственном  ухе  большим  пальцем,  как  бы  расширяя
слуховое  отверстие.  Явно  это  был  жест  убежденности,  уверенности   в
прочности мыслей и безусловного превосходства перед присутствующими - даже
перед милиционерами.
     Оба милиционера переглянулись и все же увели студента с собой. Следом
за ними потопали курносый и тетка. Люди разошлись, уже не обращая внимания
на собаку, кроме той милой девушки. Она подошла к Биму, погладила его,  но
тоже пошла за милиционером. Сама пошла, как установил Бим. Он посмотрел ей
вслед, потоптался на месте, да и побежал, догнал ее и пошел рядышком.
     Человек и собака шли в милицию.
     - Кого же ты ждал, Черное Ухо? - спросила она, остановившись.
     Бим уныло присел, опустил голову.
     - И подвело у тебя живот, милый. Я тебя накормлю, подожди,  накормлю,
Черное Ухо.
     Вот уже несколько раз называли Бима "Черное Ухо". И  хозяин  когда-то
говорил: "Эх ты, черное ухо!" Давно-давно он так произнес, еще в детстве.
     "Где же мой друг?" - думал Бим. И пошел опять же с девушкой в  печали
и унынии.
     В милицию они вошли вместе. Там кричала тетка, рыкал курносый дядька,
понурив голову, молчал студент, а за столом сидел милиционер,  незнакомый,
и явно недружелюбно посматривал на всех троих.
     Девушка сказала:
     - Привела виновника, - и указала на Бима. - Милейшее животное. Я  все
видела и слышала там с самого  начала.  Этот  парень,  -  она  кивнула  на
студента, - ни в чем не виноват.
     Рассказывала она спокойно, то указывая на Бима, то на кого-нибудь  из
тех трех. Ее пытались перебить, но милиционер строго останавливал и тетку,
и курносого. Он явно дружелюбно относился  к  девушке.  В  заключение  она
спросила шутя:
     - Правильно я говорю, Черное Ухо? - А обратившись к милиционеру,  еще
добавила: - Меня зовут Даша. - Потом к Биму: - Я Даша. Понял?
     Бим все существом показал, что он ее уважает.
     - А ну, пойди ко мне, Черное Ухо. Ко мне? - позвал милиционер.
     О, Бим знал это слово: "Ко мне". Точно знал. И подошел.
     Тот пошлепал по шее легонько, взял за ошейник, рассмотрел  номерок  и
записал что-то. А Биму приказал:
     - Лежать!
     Бим лег, как и полагается: задние ноги под  себя,  передние  вытянуты
вперед, голова - глаза в глаза с собеседником и чуть набочок.
     Теперь милиционер спрашивал в телефонную трубку:
     - Союз охотников?
     "Охота! - вздрогнул Бим. - Охота! Что же это значит здесь-то?"
     - Союз охотников?  Из  милиции.  Номер  двадцать  четыре  посмотрите.
Сеттер... Как так нету? Не может быть. Собака хорошая, дрессированная... В
горсовет? Хорошо. - Положил трубку и еще раз взял, что-то спрашивал и стал
записывать,  повторял  вслух:  -  Сеттер...  С  внешними   наследственными
дефектами, свидетельства о родословной нет, владелец Иван Иванович Иванов,
улица Проезжая, сорок один. Спасибо. - Теперь он обратился  к  девушке:  -
Вы, Даша, молодец. Хозяин нашелся.
     Бим запрыгал, ткнул носом в колено милиционера, лизнул  руку  Даше  и
смотрел ей в глаза, прямо в глаза, так, как могут смотреть только умные  и
ласковые доверчивые собаки. Он ведь понял, что говорили про Ивана Иваныча,
про его друга, про его брата, про его бога, как сказал бы человек в  таком
случае. И вздрагивал от волнения.
     Милиционер строго буркнул тетке и курносому:
     - Идите. До свидания.
     Дядька начал пилить дежурного:
     - И это все? Какой же у вас будет порядок после такого? Распустили!
     - Идите, идите, дед. До свидания. Отдыхайте.
     - Какой я тебе дед? Я тебе -  отец,  папаша.  Даже  нежное  обращение
позабывали, с-сукины сыны. А хотите вот таких, - ткнул он  в  студента,  -
воспитывать, по головке гладить, по головке. А он вас - подождите! -  гав!
и скушает. - Гавкнул действительно по-собачьи, натурально.
     Бим, конечно, ответил тем же.
     Дежурный рассмеялся:
     - Смотрите-ка, папаша, собака-то понимает, сочувствует.
     А тетка, вздрогнув от двойного лая человека и собаки,  попятилась  от
Бима к двери и кричала:
     - Это он на меня, на меня! И в милиции  -  никакой  защиты  советской
женщине!
     Они ушли все-таки.
     - А меня что - задержите? - угрюмо спросил студент.
     - Подчиняться надо,  дорогой.  Раз  приглашают  -  обязан  идти.  Так
положено.
     - Положено? Ничего такого не положено, чтобы трезвого вести в милицию
под руки, как вора. Тетке этой надо бы пятнадцать суток, а вы... Эх, вы! -
И ушел, пошевелив Биму ухо.
     Теперь  Бим  уже  совсем  ничего  не  понимал:  плохие  люди   ругают
милиционера, хорошие тоже ругают, а милиционер терпит да еще  посмеивается
тут, видимо, и умной собаке не разобраться.
     - Сами отведете? - спросил дежурный у Даши.
     - Сама. Д_о_м_о_й. Черное Ухо, д_о_м_о_й.
     Бим теперь шел впереди, оглядываясь на Дашу и  поджидая:  он  отлично
знал слово "домой" и вел ее именно домой. Люди-то не сообразили, что он  и
сам пришел бы в квартиру, им казалось, что он малоумный пес,  только  Даша
все поняла, одна Даша - вот эта белокурая девушка, с большими  задумчивыми
и теплыми глазами, которым Бим поверил с первого взгляда. И он привел ее к
своей двери. Она позвонила - ответа не было. Еще раз позвонила,  теперь  к
соседям. Вышла Степановна. Бим ее приветствовал: он явно был веселее,  чем
вчера, он говорил: "Пришла Даша. Я привел  Дашу".  (Иными  словами  нельзя
объяснить взгляды Бима на Степановну и на Дашу попеременно.)
     Женщины разговаривали тихо, при  этом  произносили  "Иван  Иваныч"  и
"осколок", затем Степановна открыла дверь. Бим приглашал Дашу: не  спускал
с нее глаз. Она же первым делом взяла миску, понюхала кашу и сказала:
     - Прокисла. -  Выбросила  кашу  в  мусорную  ведро,  вымыла  миску  и
поставила опять на пол. - Я сейчас приду. Жди, Черное Ухо.
     - Его зовут Бим, - поправила Степановна.
     - Ж_д_и, Б_и_м. - И Даша вышла.
     Степановна села на стул. Бим сел против нее,  однако  поглядывая  все
время на дверь.
     - А ты пес сообразительный, - заговорила Степановна. - Остался  один,
а видишь вот, понимаешь, кто к тебе с душой.  Я  вот,  Бимка,  тоже...  На
старости лет с внучкой живу. Родители-то  народили  да  и  подались  аж  в
Сибирь, а я воспитала. И она, внучка  то,  х_о_р_о_ш_о  меня  любит,  всем
сердцем к_о м_н_е.
     Степановна изливала душу сама перед  собой,  обращаясь  к  Биму.  Так
иногда люди, если некому сказать, обращаются к собаке,  к  любимой  лошади
или кормилице корове. Собаки же  выдающегося  ума  очень  хорошо  отличают
несчастного  человека  и  всегда  выражают  сочувствие.  А  тут   обоюдно:
Степановна явно жалуется ему, а Бим горюет, страдает оттого,  что  люди  в
белых халатах унесли друга ведь все неприятности дня  всего  лишь  немного
отвлекли боль Бима, сейчас же она вновь возникла с еще большей  силой.  Он
отличил в  речи  Степановны  два  знакомых  слова  "хорошо"  и  "ко  мне",
сказанных с грустной теплотой. Конечно же, Бим приблизился к ней  вплотную
и положил голову на колени, а Степановна приложила платок к глазам.
     Даша вернулась со свертком. Бим тихо подошел,  лег  животом  на  пол,
положил одну лапу на ее туфлю, а голову - на другую лапу. Так  он  сказал:
"Спасибо тебе".
     Даша достала из бумаги две котлеты, две картофелины и положила  их  в
миску:
     - Возьми.
     Бим не стал есть, хотя третьи сутки у него не было во рту  ни  крохи.
Даша легонько трепала его за холку и ласково говорила:
     - Возьми, Бим, возьми.
     Голос у Даши мягкий, душевный, тихий  и,  казалось,  спокойный,  руки
теплые и нежные, ласковые. Но Бим отвернулся от котлет. Даша  открыла  рот
Бима и втолкнула туда котлету. Бим подержал, подержал ее во рту, удивленно
глядя на Дашу, а котлета тем временем проглотилась сама. Так  произошло  и
со второй. С картошкой - то же.
     - Его надо кормить насильно, - сказала Даша Степановне. - Он  тоскует
о хозяине, потому и не ест.
     - Да что ты! - удивилась  Степановна.  -  Собака  сама  себе  найдет.
Сколько их бродит, а едят же.
     - Что же делать? - спросила Даша у Бима. - Ты ведь так пропадешь.
     - Не пропадет, - уверенно сказала Степановна. - Такая умная собака не
пропадет. Раз в день буду варить ему кулеш. Что ж поделаешь? Живность.
     Даша о чем-то задумалась, потом сняла ошейник.
     - Пока я не принесу ошейник,  не  выпускайте  Бима.  Завтра  часам  к
десяти утра приду... А где же теперь И_в_а_н И_в_а_н_ы_ч? - спросила она у
Степановны.
     Бим встрепенулся: о нем!
     -  Увезли  самолетом  в   Москву.   Операция   на   сердце   сложная.
О_с_к_о_л_о_к_-_т_о рядом.
     Бим - весь внимание: "осколок", опять  "осколок".  Слово  это  звучит
горем. Но раз они говорят про Ивана Иваныча, значит, где-то  должен  быть.
Надо искать. Искать!
     Даша ушла. Степановна - тоже. Бим снова остался один  коротать  ночь.
Теперь он нет-нет да и вздремнет, но только на несколько минут.  И  каждый
раз он видел во сне Ивана  Иваныча  -  дома  или  на  охоте.  И  тогда  он
вскакивал, осматривался, ходил по комнате, нюхал по углам, прислушивался к
тишине и вновь ложился у двери. Очень сильно болел рубец от хворостины, но
это было ничто в сравнении с большим горем и неизвестностью. Ждать. Ждать.
Стиснуть зубы и ждать.
 
 
 
                           7. ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ
 
     В это утро Бим чуть не плакал. Солнце уже выше окна, а никто не идет.
Он прислушивался к шагам жильцов подъезда, проходивших мимо  его  двери  с
верхних этажей или поднимавшихся снизу. Все шаги знакомые, а е_г_о  нет  и
нет. Наконец точно услышал туфельки Даши. Она! Бим голосом  подал  о  себе
знать. Его крик в переводе на человеческий язык означал:    тебя  слышу,
Даша!"
     - Сейчас, сейчас, - откликнулась та и позвонила Степановне.
     Обе они вошли к Биму. С каждой  он  поздоровался,  затем  бросился  к
двери, стал  там,  повернув  голову  к  женщинам,  и  потребовал,  просяще
повиливая хвостом: "Открывайте. Надо искать".
     Даша надела на него ошейник, на котором  теперь  во  всю  ширину  был
прочно закреплен  латунный  жетон-пластинка  с  выгравированной  надписью:
"Зовут его Бим. Он ждет хозяина. Хорошо знает свой дом. Живет в  квартире.
Не обижайте его, люди". Даша прочитала надпись Степановне.
     - Какая же ты добрая душа! - всплеснула руками Степановна. -  Любишь,
значит, собак?
     Даша погладила Бима и ответила необычно:
     - Муж бросил. Мальчик умер... А мне тридцать лет. Жила  на  квартире.
Уезжаю.
     - Одинокая. Ой ты, моя желанная! - запричитала Степановна. - Да  ведь
это же...
     Но Даша отрубила:
     - Пойду. - А у двери добавила: - Пока не выпускайте Бима - не  убежал
бы за мной.
     Бим попробовал протиснуться в дверь вместе с Дашей, но она  оттеснила
его и вышла со Степановной.
     Не более как через час Бим заскулил, потом и завыл с тоски  в  голос,
так завыл, как про это говорят люди: "Хочется завыть собакой".
     Степановна выпустила его (Даша теперь далеко):
     - Ну, иди, иди. Вечером кулеша наготовлю.
     Бим даже и не обратил внимания ни на ее слова,  ни  на  ее  глаза,  а
шемером скатился вниз и - во двор. Челноком просновал по двору,  вышел  на
улицу, чуть постоял, будто подумал, а затем стал читать запахи, строку  за
строкой, не обращая внимания  даже  на  те  деревья,  где  стояли  росписи
собратьев и читать которые обязана каждая уважающая себя собака.
     За весь день Бим не обнаружил  никаких  признаков  Ивана  Иваныча.  А
перед вечером, как бы на  всякий  случай,  забрел  в  молодой  парк  вновь
отстроенного района города. Там четверо мальчишек гоняли мяч.  Он  посидел
малость, проверил окружающее, насколько хватал нос, и хотел было  уходить,
но мальчик лет двенадцати отделился от играющих, приблизился к  Биму  и  с
любопытством смотрел на него.
     - Ты чей? - спросил он, будто Бим смог бы ответить на вопрос.
     Бим, во первых,  поздоровался:  повилял  хвостом,  но  с  грустинкой,
склонив голову сначала на одну сторону, потом на другую. Это, кроме  того,
означало и вопрос: "А ты - что за человек?"
     Мальчик понял, что собака ему пока не  доверяет  полностью,  и  смело
подошел, протянул руку:
     - Здравствуй, Черное Ухо.
     Когда Бим подал лапу, мальчик крикнул:
     - Ребята! Сюда, сюда!
     Те подбежали, но остановились все же на отшибе.
     - Смотрите, какие умные глаза! - восхищался первый мальчик.
     - А может, он ученый? - спросил резонно пухленький карапуз.  -  Толя,
Толька, ты скажи ему чего нибудь - поймет иль не поймет?
     Третий, более взрослый, чем остальные, авторитетно заявил:
     - Ученая. Видишь, табличка не шее.
     - И вовсе не ученая, - возразил худенький мальчишка. - Она не была бы
такая тощая и унылая.
     Бим и в самом деле страшно похудел без Ивана Иваныча  и  потерял  уже
былой вид:  живот  подтянуло,  нечесаная  шерсть  свалялась  на  штанах  и
помутнела на спине.
     Толик прикоснулся ко лбу Бима, а он осмотрел всех  и  выразил  теперь
полное доверие. После этого все поочередно гладили Бима, и он не возражал.
Отношения сразу же сложились добрые, а в атмосфере полного взаимопонимания
всегда недалеко и до сердечной дружбы. Толик вслух прочитал написанное  на
латунной табличке:
     - Он - Бим! Один живет в квартире! Ребята, он есть  хочет.  А  ну  по
домам и - сюда: тащите кто что может.
     Бим остался с Толиком, а ребятишки разбежались. Теперь мальчик сел на
скамейку, а Бим лег у его ног и глубоко вздохнул.
     - Плохо тебе,  наверно,  Бим?  -  спросил  Толик,  поглаживая  голову
собаки. - Где же твой хозяин?
     Бим уткнулся носом в ботинок и так лежал. Вскоре  появились  один  за
другим те ребятишки. Пухленький принеси пирожок, взрослый - кусок колбасы,
худенький - два блинчика. Все это они положили перед Бимом, но он  даже  и
не понюхал.
     - Он больной, - сказал худенький. -  Может,  даже  и  заразный,  -  и
попятился от Бима.
     Пухленький зачем-то вытер руки о штанишки  и  тоже  отошел.  Взрослый
потер колбасой нос Бима и закричал уверенно:
     - Не будет. Не хочет.
     - Мама говорила - все собаки заразные, - все опасался пухленький, - а
эта и вовсе больная.
     - Ну и уходи, - сердито буркнул Толик. - Чтоб я тебя тут не  видел...
"Заразная"... Заразных ловят собачатники, а эта - вон с какой табличкой.
     Рассудительное доказательство подействовало: ребятишки вновь окружили
Бима. Толик потянул за ошейник вверх.  Бим  сел.  Толик  завернул  у  него
мягкую губу и увидел щелку в глубине челюсти, где кончаются  зубы  отломил
кусочек колбасы и засунул в эту щелку - Бим проглотил. Еще кусочек - и еще
проглотил. Так покончили с колбасой под  общее  одобрение  присутствующих.
Все наблюдали сосредоточенно, а пухленький  с  каждым  глотком  Бима  тоже
глотал, хотя во рту ничего не  было:  он  как  бы  помогал  Биму.  Кусочки
пирожка никак нельзя было втолкнуть - они рассыпались, тогда  Бим  наконец
взял пирожок сам, лег на живот, положил пирожок на лапы, посмотрел на него
и съел. Сделал он так явно из уважения к Толику.  У  него  такие  ласковые
руки и такой мягкий, даже чуть грустный взгляд, и так он жалеет Бима,  что
тот не устоял против теплоты душевной. Бим  и  раньше  относился  к  детям
особо, а теперь он окончательно уверился, что маленькие люди все  хорошие,
а большие бывают разные, бывают и плохие. Он, конечно, не мог  знать,  что
маленькие люди потом становятся большими и  тоже  разными,  но  это  -  не
собачье дело рассуждать, как  и  почему  из  маленьких  хороших  вырастают
большие плохие люди, такие, как тетка  или  курносый.  Он  просто-напросто
съел пирожок для Толика, и все. От этого ему стало  легче,  потому  он  не
отказался и от блинчиков. И кроме того, за неделю Бим ел всего лишь второй
раз.
     Первый после трапезы Бима заговорил Толик:
     - Попробуем узнать, что он может делать.
     Худенький сказал:
     - В цирке, если прыгать, кричать "ап!".
     Бим привстал и внимательно посмотрел на  мальчика,  будто  спрашивал:
"Через что - ап?!"
     Двое из них взялись за концы пояска, а Толик скомандовал:
     - Бим! Ап!
     Бим легко перепрыгнул через наивный  барьер.  Все  были  в  восторге.
Пухленький приказал четко:
     - Лежать!
     Бим лег (пожалуйста, для вас - с удовольствием!).
     - Сидеть, - попросил Толик. (Бим сел.) - Подай! - И бросил фуражку.
     Бим принес и фуражку. Толик обнял его от восхищения, а Бим  со  своей
стороны в долгу не остался и лизнул его прямо в щеку.
     Конечно же, Биму стало куда легче с этими маленькими человечками.  Но
тут-то и подошел дядька, поигрывая палочкой тростью, подошел так тихо, что
ребята и не заметили, его, пока он не задал вопрос:
     - Чья собака?
     С виду он был важный, в серой  узкополой  шляпе,  при  сером  бантике
вместо галстука, в сером пиджаке,  серо-белых  брюках,  с  короткой  серой
бородой, в очках. Он, не спуская глаз с Бима, повторил:
     - Так чья же собачка, дети?
     В два голоса одновременно ответили взрослый мальчик и Толик.
     - Ничья, - сказал один наивно.
     - Моя, - настороженно сказал Толик. - В эту минуту моя.
     Толик не раз видел серого дядьку: он важно прогуливался вокруг  парка
в одиночку. Как-то раз даже вел с собой собаку,  которая  упиралась  и  не
хотела идти. А однажды подошел к ребятишкам и зудел им, что они  и  играть
то не умеют, как  прежде,  и  вежливости  у  них  нет,  и  воспитывают  их
неправильно, не так, как прежде, и что за них  люди  воевали  даже  еще  в
гражданскую, за вот этих, таких, а они не ценят и ничего не умеют,  и  что
все это стыдно.
     В тот далекий день, когда серый поучал их, Толику  было  девять  лет.
Теперь же двенадцать. Но дядьку этого он помнил. Сейчас Толик сидел, обняв
Бима, и сказал "моя".
     - Ну, так как же: ничья или его - спросил дядька, обращаясь ко всем и
указывая на Толика.
     - На ней вон табличка есть, - вмешался пухленький не в добрый час.
     Серый подошел к Биму, потрепал ухо и стал читать на ошейнике.
     Бим тотчас почуял,  совершенно  точно:  от  серого  пахнет  собаками,
пахнет как-то отдаленно, многодневно, но пахнет. Он посмотрел ему в  глаза
и немедленно, тут же не поверил - ни в голос, ни в взгляд,  даже  и  не  в
запахи. Не может быть, чтобы человек просто  так  вобрал  в  себя  далекие
запахи разных собак. Бим прижался к Толику, пытаясь отцепиться от  серого,
но тот не отпускал.
     - Нельзя лгать, мальчик, - укорил он Толика. - По табличке - не  твоя
собака.  Стыдно,  мальчик.  Тебя  что,  родители  так  приучили   говорить
неправду? Какой же ты будешь, когда вырастешь? Эх-хе-хе!  -  Он  вынул  из
кармана поводок и пристегнул к ошейнику.
     Толик схватил за поводок и крикнул:
     - Не троньте! Не дам!
     Серый отвел его руку.
     - Я обязан доставить  собаку  по  месту  назначения.  А  может  быть,
придется протокол составить. ("Он так и сказал "протокол".) Возможно,  его
хозяина алкоголь заел. (Так и произнес - "алкоголь".) Если так, тогда надо
собаку  изъять.  Должность  моя  такая  -  делать  все  по  честному,   по
человеческому. Так-то. Найду его квартиру, проверю - правильно ли.
     - А табличке не доверяете? - укоризненно и почти плача спросил Толик.
     - Доверяю, мальчики, доверяю полностью. Но... - Он поднял палец вверх
и поучительно произнес, почти торжественно: - Доверяй, но  проверяй!  -  и
повел Бима.
     Бим упирался, оглядывался на  Толика,  видел,  как  тот  заплакал  от
обиды, но - что поделаешь! - потом пошел-таки за  серым,  поджав  хвост  и
глядя в землю, сам на себя не похожий. Всем видом своим он говорил: "Такая
уж наша собачья жизнь, когда нигде нет хозяина". Тут бы  и  всего  дела  -
укусить бы за ляжку и бежать, но Бим - собака интеллигентная:  веди,  куда
ведешь.
     Шли они по улице, на которой стояли новые дома. Все новые. Все  серые
и настолько одинаковые, что даже Бим мог бы в них заблудиться. В одном  из
домов-близнецов поднялись на третий этаж, при  этом  Бим  заметил,  что  и
двери все одинаковые.
     Открыла им женщина в сером платье:
     - Опять привел? Да господи боже мой!
     - Не гудеть! - строго  оборвал  серый.  Он  снял  с  Бима  ошейник  и
показал: - На, смотри. - Женщина разбирала, надев очки, а он продолжал:  -
Понятия нет. Во всей республике я  -  единственный  коллекционер  собачьих
знаков. А эта табличка - вещь! Пятисотый знак!
     Ничего не было понятного для  Бима,  ровным  счетом  ничего,  никаких
знакомых слов, никаких понятных  жестов  -  ничего.  Вот  серый  пошел  из
прихожей в комнату, с ошейником в руках. Оттуда позвал:
     - Бим, ко мне!
     Бим подумал подумал и  осторожно  вошел.  В  комнате  осмотрелся,  не
подходя к серому, а так - сидя у двери.  На  чистой  стене  висели  доски,
обшитые бархатом, а на них рядами висели собачьи знаки:  номерки,  жетоны,
медали серые и медали желтые, несколько  красивых  поводков  и  ошейников,
несколько  усовершенствованных  намордников  и  другие  доспехи  собачьего
обихода, даже капроновая петля для удушения, смысла которой Бим,  конечно,
не понимал. Где ее раздобыл владелец коллекции, понять невозможно  даже  и
человеку, а для Бима она была обыкновенной веревкой, не больше.
     Бим смотрел внимательно, как серый  повертел  в  руках  его  ошейник,
плоскогубчиками снял табличку и прикрепил в середине  одной  из  досок  на
бархат так же поступил и с номерком, а  затем  надел  ошейник  на  Бима  и
сказал:
     - Ты - собака хорошая.
     Точно так же говорил когда-то хозяин, но теперь Бим  не  поверил.  Он
вышел в прихожую и  стал  у  двери,  говоря:  "Выпускай!  Мне  тут  делать
нечего".
     - Уж выпусти, - сказала женщина. - Чего сюда-то припер его?  Снял  бы
на улице.
     - Нельзя было - пацаны привязались. И сейчас нельзя: увидят они - без
таблички, могут довести до сведения...  Так  что  пусть  ночует  до  зари.
Лежать! - приказал он Биму.
     Бим лег у двери: ничего не поделаешь! И опять же: стоило ему завыть в
голос, заметаться по квартире, наброситься на серого, и все! Выпустил  бы.
Но Бим умеет ждать. Да и устал он, обессилел так, что даже у  чужой  двери
на некоторое время задремал, хотя и тревожным сном.
     То была первая ночь, когда Бим не пришел домой, в свою  квартиру.  Он
это почувствовал, когда очнулся от дремоты,  и  не  сразу  сообразил,  где
находится. А сообразивши, затосковал. Он  же  снова  видел  во  сне  Ивана
Ивановича каждый раз, как только засыпал, видел его, а проснувшись, ощущал
еще теплоту его рук, знакомых с малого щенячьего  возраста.  Где  он,  мой
хороший и добрый друг?  Где?  Тоска  невыносимая.  Одиночество  тяжкое,  и
никуда от него не денешься. А тут еще серый человек храпит, как  заяц  под
борзой. И пахнет от всех этих бархатных досок умершими собаками. Тоска.  И
Бим заскулил. Потом чуть  взлаял  дважды,  тоже  с  легким  подвывом,  как
гончая, когда она добирает след зайца по вчерашней жировке. И  наконец  не
выдержал - взвыл протяжно.
     "Ох-хо-хо-ой! Ой-ой, лю-ди-и, - плакал он. - Тяжко мне, ой тяжко  без
друга. Отпустите вы меня, отпустите искать его. Ой-ой-ой, лю-юди-и, ой!"
     Серый вскочил, включил свет и стал молотить Бима палкой и шипеть:
     - Молчи, молчи, выродок! Соседи слышат. На тебе! На тебе!
     Бим уклонялся от ударов, инстинктивно оберегая голову, и стонал,  как
человек: "Ох... Ах-х... Ах-хр-р... Ох..."
     Но злой человек изловчился таки и саданул по голове. Бим на несколько
секунд потерял сознание, задрыгав лапами, но быстро опомнился, отскочил от
двери, уперся задом в угол и оскалил зубы. Впервые оскалил.
     Серый попятился от Бима:
     - Ишь ты! Укусит еще, черт... - и распахнул дверь.
     Но Бим не верил даже и в то,  что  дверь  действительно  открыта,  не
верил и тогда, когда серый говорил:
     - Ступай, ступай. Поди, Бим, гуляй. Иди, собачка, иди.
     Не  верил  он  этому  ласковому,  вкрадчивому  тону,  этой  лести   и
заискиванию после побоев. О, лесть после побоев - новое  открытие  Бима  в
его жизни. Тетка и курносый - люди просто нехорошие. А вот  этот...  Этого
Бим уже ненавидел. Ненавидел! Бим начинал  терять  веру  в  человека.  Да,
именно так.
     Бим вытянул  шею,  оскалил  зубы  и...  Пошел  на  серого,  тихо,  но
решительно, медленно, но уверенно. Серый прижался к стене:
     - Ты что?! Ты что?!
     Женщина в ночной рубахе орала на серого:
     - Допрыгался! Укуси-ит!
     Бим увидел, что страшный дядька испугался его, что он его до  страсти
боится. От этого Бим укрепился в решимости: прыгнул, цапнул  увернувшегося
врага за мягкое место и выскочил в распахнутую дверь. Бим бежал  и  ощущал
во рту вкус человеческого мяса от задницы, которую  он  возненавидел  всем
существом. Нет, Бим не считал себя несчастным и жалким,  наоборот,  сейчас
он был храбрым, а храбрость всегда  совмещается  с  гордостью  и  чувством
собственного достоинства - даже у хорька.
     В предрассветной мути бежал Бим по улице, хотя и в своем ошейнике, но
уже без номерка "24". Сначала он впопыхах направился не туда, то есть не в
город, а из города (дальше домов не было). Он вернулся обратно и  попал  в
тот же лабиринт одинаковых домов. Кружил,  кружил,  петлял,  петлял  да  и
попал к тому же дому, из которого выскочил. Тут уж он  заспешил  в  нужном
направлении, чему помогло  совершенно  закономерное  обстоятельство,  мало
известное людям: вчера, когда его вели здесь,  он  уловил  на  одном  углу
роспись какого-то собрата, на другом углу - второго, теперь  же,  пробежав
от знакомого по этому признаку  угла  до  следующего,  он  и  взял  нужный
ориентир. Поистине нужно отличное чутье, чтобы не только найти здесь  дом,
но и  выбраться  отсюда.  Бим  обладал  отличным  чутьем  и  замечательной
сметкой.
     Уже засветло он прибежал к  своему  дому,  поднялся  к  своей  родной
двери, поцарапался. Ответа не было. Еще поцарапался - то же самое: тишина.
Главное, у двери не было следов Ивана Ивановича. И еще слишком рано, чтобы
Степановна услышала в зоревом сне позывные Бима.  Он  посидел  у  двери  в
задумчивости.
     Болело все от побоев, стучало в голове и сильно тошнило, сил не было.
Но он все же пошел. Искать пошел своего друга. Да и кто  же,  кроме  Бима,
будет его искать?
     По городу бежала с виду унылая собака, но преданная, верная и смелая.
 
 
 
                            8. СЛУЧАЙ НА СТРЕЛКЕ
 
     Дни шли за днями. Бим их уже  не  замечал.  Он  регулярно  обследовал
город и узнал его  во  всех  подробностях.  Теперь  он  ходил  по  заранее
намеченному маршруту. Если бы люди догадались, то они могли  бы  проверять
по Биму свои часы. Появись он у парка - пять утра, у вокзала  -  шесть,  у
завода - половина восьмого, на проспекте - двенадцать,  на  левобережье  -
четыре часа дня и так далее.
     Завелись и новые знакомые среди людей. Бим установил, что большинство
из них - добрые, но такие шли по улицам молча, а  нехорошие  всегда  много
болтали. Нашел и людей, пахнущих маслом и железом (раньше он  встречал  их
поодиночке). Эти ежедневно, около восьми утра, текли  сплошным  потоком  в
ворота, потом в двери будки.
     Здесь они были говорливы, как  грачи,  так  что  разобрать,  пожалуй,
ничего нельзя, да это, впрочем  и  не  интересовало  Бима.  Он  садился  в
стороне от потока и смотрел, и ждал.
     - Эй, Черное Ухо! Привет! - здоровался каждое утро  паренек  в  синем
комбинезоне и выкладывал перед Бимом припасенный сверток с  едой.  -  Жив,
курилка? Здравствуй! - и  подавал  Биму  свою  добрую  человеческую  лапу,
грубую, но теплую.
     Иные молча протягивали ему  ладонь,  здоровались  и  спешили  дальше.
Никто ни разу здесь не обидел Бима.
     Теперь Бим мало-помалу  научился  различать  людей  по  сортам.  Вот,
например, часто попадается ему на пути белая бабочка,  ноги  -  бутылками,
всегда такая довольная, добрая, на лице счастье, но, встречаясь  с  Бимом,
она фыркала кошкой, плевалась, поднимала сумку  с  продуктами  на  уровень
пышной груди и каждый раз твердила одно и то же:
     - Фу, какая гадость! Неужели нельзя подушить  всех  собак,  чтобы  не
трепали нервы? Вот вам, пожалуйста: "Моя милиция меня  бережет".  Как  же!
Уберегут... А тут каждый кобель среди бела дня запросто может  спустить  с
тебя юбку. А что милиция? Милиции мы - пятая нога собаке.
     Ввиду того, что она часто повторяла одно и то же,  Бим,  по  простоте
собачьей, почел, что бабочку так и зовут - пятая нога. Но он знал точно: к
этой подходить нельзя. Мало ли что он не понимал  ее  слов,  кроме  ее  же
клички, зато он слышал и видел, потому и взял за правило:  к  таким  -  ни
шагу, не связываться. Потом он как-то стал (чутьем, что  ли?)  определять,
кого надо обходить и сторониться. Добрых было огромное большинство, злых -
единицы, но все добрые боялись злых. Бим же - нет, не боялся, но ему  было
тоже не до них. Познание человеков расширялось и углублялось, а с собачьей
точки  зрения,  он  уже  не  казался  каким-то  вылощенным  дилетантом   и
идеалистом, готовым вилять хвостом  каждому  прохожему.  Бим  за  короткое
время стал худущим, но серьезным псом, и у него была цель жизни - искать и
ждать.
     И вот однажды ранним утром, проверяя запахи одного из  тротуаров,  он
опешил от радости. Он остановился, фыркнул и побежал, как бешеная  собака,
ничего не разбирая и не видя впереди. Но так могло показаться со  стороны,
а на самом деле он бежал по свежему следу: здесь прошла Даша!  Она  только
только что была тут.
     След привел его  к  вокзалу.  Пройти  в  помещение  не  было  никакой
возможности: люди, люди и люди  без  конца  даже  на  улице,  у  какого-то
окошка, они мяли  друг  друга,  кричали,  пыхтели,  вопили,  будто  гончие
приспели до зайца и рвут его в клочья, не слушаясь ни арапника, ни рога. В
такой обстановке оказалось невозможным уловить след Даши  -  след  пропал.
Тогда Бим дал круг по над вокзалом и вышел на перрон.  Здесь  люди  стояли
группами около дверей длинных домиков на колесах, не рычали, не толкались,
а, наоборот, обнимались, целовались и даже плясали в одном месте, у  двери
домика. Никому не было дела до Бима, потому он  свободно  сновал  челноком
под ногами и сосредоточенно вчитывался в перрон.
     И вдруг у одной из дверей пахнуло Дашей. Бим потянул  к  порогам,  но
женщина с большим жетоном на груди отогнала его. Однако Бим  не  сдавался:
он стал пронюхивать  окна  и  всматриваться  в  них.  Потом  заметил,  что
последним вошли в домик две женщины в белых халатах. Он  бросился  было  к
ним, но домики потихоньку поехали. Бим кинулся к окнам. В его собачьем уме
возникли совершенно, казалось, правильные заключения:  Даша  там,  люди  в
белых халатах там, значит, Иван Иванович может быть там  тоже.  Может!  Не
увезли ли его люди в белых халатах?
     И Бим, бедный Бим, теперь уже несчастный  Бим,  сначала  легко  бежал
вровень с домиками, заглядывая в окно. Тут-то и увидела его Даша.
     - Бим! Би-им!! - закричала она. - Милый Бим!  Пришел  проводить!  Мой
добрый Бим! Би-и-м! Би-и...
     Голос ее становился все тише и тише. Домик  убегал.  А  Бим,  как  ни
старался, как ни напрягался изо всех сил, все отставал и отставал.
     Потом он бежал некоторое время за последним домиком, до тех пор, пока
тот не скрылся из виду, бежал и дальше, по той же дороге, потому  что  она
никуда не сворачивала. Долго бежал. И наконец, еле переводя дух, пал между
рельсами, вытянув все четыре лапы, задыхаясь и тихонько скуля. Надежды  не
оставалось никакой. Не хотелось никуда идти, да он и не смог бы, ничего не
хотелось, даже жить не хотелось.
     Когда собаки теряют надежду, они  умирают  естественно  -  тихо,  без
ропота, в страданиях,  не  известных  миру.  Не  дело  Бима  и  не  в  его
способностях понять, что если бы не было надежды совсем, ни одной капли на
земле, то все люди тоже умерли бы от отчаяния. Для Бима  все  было  проще:
очень больно внутри, а друга нет, и все  тут.  Как  лебедь  умирает  после
потери любимой, взмывая вверх  и  бросаясь  оттуда  камнем,  как  журавль,
потеряв родную и единственную журавлиху, вытягивается  плашмя,  распластав
крылья, и кричит, кричит, прося у луны смерти  так  тогда  и  Бим:  лежал,
видел в бреду единственного и незаменимого друга и  готов  был  ко  всему,
даже не сознавая этой готовности. Но он теперь молчал.  Нет  на  земле  ни
единого человека, который слышал бы, как умирает  собака.  Собаки  умирают
молча.
     Ах, если бы Биму сейчас несколько глотков воды! А так, наверно, он не
встал бы никогда, если бы...
     Подошла женщина. Она была в ватном пиджаке и ватных же брюках, голова
повязана платком. Сильная, большая женщина. Видимо, она  сперва  подумала,
что Бим уже мертв, - наклонилась над ним, став на колени, и  прислушалась:
Бим еще дышал. Он настолько ослабел со времени прощания с другом, что ему,
конечно, нельзя  было  устраивать  такой  прогон,  какой  он  совершил  за
поездом, - это безрассудно. Но разве имеет значение в таких случаях разум,
даже у человека!
     Женщина взяла в ладони голову Бима и приподняла:
     - Что с тобой, собачка? Ты что, Черное Ухо? За кем же ты  так  бежал,
горемыка?
     У этой грубоватой на вид женщины был теплый и  спокойный  голос.  Она
спустилась  под  откос,  принесла  в  брезентовой  рукавице  воды,   снова
приподняла голову Бима и поднесла рукавицу, смочив  ему  нос.  Бим  лизнул
воду. Потом, в бессилии закачав головой, вытянул шею, лизнул  еще  раз.  И
стал лакать. Женщина гладила его по спине. Она поняла все: кто-то  любимый
уехал навсегда, а это страшно, тяжко до жути - провожать навсегда, это все
равно что хоронить живого.
     Она каялась Биму:
     - Я вот - тоже. И отца, и мужа провожала на войну...  Видишь,  Черное
Ухо, старая стала... А все не забуду... Я тоже бежала за поездом... И тоже
упала... И просила себе смерти... Пей, мой хороший, пей, горемыка...
     Бим выпил из рукавицы почти всю воду. Теперь он посмотрел  женщине  в
глаза и сразу же поверил: хороший человек. И лизал,  лизал  ее  грубые,  в
трещинах, руки, слизывая капельки, падающие из  глаз.  Так  второй  раз  в
жизни Бим узнал вкус слез человека: первый раз - горошинки хозяина, теперь
вот эти, прозрачные, блестящие на солнышке, густо  просоленные  неизбывным
горем.
     Женщина взяла его на руки и снесла с полотна дороги под откос.
     - Лежи, Черное Ухо. Лежи. Я приду, -  и  пошла  туда,  где  несколько
женщин копались на путях.
     Бим смотрел ей вслед мутными глазами. Но  потом  с  огромным  усилием
приподнялся и, шатаясь, медленно побрел за нею. Та  оглянулась,  подождала
его. Он приплелся и лег перед нею.
     - Хозяин бросил? - спросила она. - Уехал?
     Бим вздохнул. И она поняла.
     Подошли они к той группе работающих. Все здесь  были  женщины,  одеты
так же, как и хороший человек, а сбоку стоял мужчина, в треухе на  затылке
и с трубкой в зубах. Он спросил сердито:
     - За собакой  увязалась,  Матрена?  А  кто  будет  работать?  Эх  ты,
Матрена, Матрена... Одно слово - Матрена, - и тыкал пальцем в ее сторону.
     Бим уловил: хороший человек - это Матрена. Она приказала ему лежать у
обочины, а сама взяла какие-то огромные клещи  и  вцепилась  ими  в  шпалу
вместе с другими женщинами.
     - Раз-два, взяли! - рявкнул мужчина. - Еще разик! Еще раз! - орал  он
подбоченясь и даже гордо.
     На каждый его крик женщины отвечали дружными рывками так, что  бревно
подчинялось и ползло за ними, зажатое со всех сторон клещами.  При  каждом
таком рывке лица женщин  напрягались  до  красноты,  а  у  одной  из  них,
худосочной и квелой, наоборот, лицо бледнело и даже  синело.  Эту  Матрена
отстранила рукой и сказала ей  так,  как  когда-то  говорил  хозяин  Биму,
отгоняя его:
     - У_й_д_и! Отдохни, а то богу душу отдашь.  -  И  к  мужчине:  -  Ну,
кричи, что ль, антихрист!
     - Раз-два, взяли! - гаркнул тот и, поправив треух, стал выводить  как
бы с огромным трудом: - Ой, бабочки, еще раз!  Муж  уехал  на  Кавказ!  Не
доехал до Кавказа! Оженился там, зараза! Стоп! Ложи струмент!
     Слово "зараза" Бим уже слышал  от  курносого  дядьки:  плохое  слово.
Других слов он не понял.
     А женщины положили в сторону клещи, взяли  железные  клинья  и  стали
забивать их  тяжелыми  и  длинными  молотками.  Матрена  легко,  вроде  бы
играючи, вколачивала штырь тремя ударами, а квелая при каждом ударе охала,
стонала:
     - Ах-ха! Ох-ха!
     - Давай, давай! - покрикивал зараза, набивая трубку. - Давай,  давай,
Аксинья! - Он приблизился к женщине: - С потягом бей, с потягом на себя  -
легче пойдет.
     Анисья - это квелая. Она дольше других возилась с каждым клином  и  в
конце концов оказалась  на  отшибе.  Странное  для  женщин  произошло  тут
событие и непонятное: Бим подошел к Анисье расслабленной походкой и  тоже,
как Матрене,  полизал  горькие  брезентовые  рукавицы.  Все  приостановили
работу и с удивлением смотрели на Бима.
     Потом они, по приказу заразы, сели все под кустами и обедали,  каждая
из своего узелка. И покормили Бима. Он ел. Теперь он уже брал пищу из  рук
хороших людей. Это было его спасением.
     К вечеру он забеспокоился: подходил к Матрене, садился, вяло  семенил
передними лапами, смотрел ей в лицо, снова  отходил,  ложился,  но  вскоре
опять подходил и снова отдалялся.
     - Уйти хочешь, Черное Ухо, - догадалась Матрена. - Ну,  иди,  ступай,
Черное Ухо. Куда же я тебя дену? Некуда. Иди.
     Бим попрощался и пошел, медленно, шагом, не  по-собачьи  пошел  вдоль
железной дороги обратно. Дорога есть дорога, она указывает, куда  идти,  -
никогда не собьешься, если взял правильное  направление.  Только  вот  все
тело мучительно ныло от вчерашних побоев серого,  трудно  было  дышать  на
ходу, но - что поделаешь! - идти  надо,  благо  он  подкрепился  у  добрых
женщин, да  и  тропинка  по  бровке  была  гладкой  и  ровной.  Постепенно
втянувшись, он легонько и затрусил. Как же живучи собаки и отходчивы!
     Если посмотреть со стороны, ничего особенного  в  этом  не  было:  по
полотну железной дороги семенила хворая собака. И только.
     Ближе  к  городу  из  одного  пути  стало  два:  еще  пара   железных
непрерывных полос потянулась  рядом.  Потом  их  стало  три.  Недалеко  от
будочки неожиданно заморгали поочередно два красных глаза: левый,  правый,
левый, правый - метались из стороны в сторону.  Красное  для  всех  зверей
неприятно. Волк, например, не в  силах  даже  перепрыгнуть  линию  красных
флажков, а лисица, обложенная ими, остается в кольце на двое трое суток  и
больше. Так что Бим решил обойти громадные красные живые глаза.  Он  сошел
на третью линию рельсов, остановился, вглядываясь в моргающее красное, еще
не решаясь идти дальше. И вдруг под ногами что-то скрежетнуло...
     Бим взвыл от страшной боли, но никак не мог оторвать лапу от рельсов:
на стрелке лапа попала в могучие тиски. Из воя Бима и  можно  было  понять
только одно: "Ой, больно! Помоги-ите-е!"
     Людей поблизости нет. Люди не виноваты.  Отгрызть  собственную  лапу,
как это делает иногда волк в капкане, собака не может, она ж_д_е_т помощи,
она н_а_д_е_е_т_с_я на помощь человека.
     Но что это? Два огромных ярких белых глаза  осветили  путь  и  самого
Бима, они ослепили его, надвигаясь медленно  и  неумолимо.  Бим  сжался  в
комок от боли и страха. И замолчал в  предчувствии  напасти.  Но  гремящее
существо с такими глазами остановилось шагах в тридцати, а  в  зону  света
впрыгнул из темноты человек и подбежал к Биму. Потом, сразу же, появился и
второй.
     - Как же ты попал, бедняга? - спросил первый.
     - Что же делать? - спросил у первого второй.
     От них пахло почти так же, как от шоферов,  оба  были  в  фуражках  с
большими медалями.
     - За остановку нам влетит, хоть мы и  рядом  со  станцией,  -  сказал
первый.
     - Теперь все равно, - отозвался второй и пошел в будочку.
     Наш бедный Бим понял по интонации (не по словам): это его  спасители.
Он слышал, как пронзительно зазвонил в  будочке  звонок,  а  через  минуту
тиски отпустили лапу. Но Бим не двигался,  он  оцепенел.  Тогда  его  взял
человек и отнес за линию дороги. Там  Бим  закрутился  волчком  на  месте,
зализывая раздавленные пальцы. И однако (до чего же собаки наблюдательны!)
он слышал говор из окон и дверей поезда теперь, не ослепленный светом,  он
видел поезд из темноты сбоку разные  голоса  повторяли  слова  "собака"  и
"охотничья", слова очень понятные.
     Бим был благодарен хорошим, добрым  людям.  Вот  так.  Где-то  кто-то
перевел стрелку той дороги, по которой доверительно шел  Бим.  И  никакому
"кто-то" нет теперь дела до того, что какой-то собаке защемило ногу и  она
стала калекой. Как бы там ни было, но теперь он уже никогда не  пойдет  по
железной дороге: это он понял так же, как понял еще в юности, что там, где
бегут автомобили, ходить нельзя.
     Бим попрыгал на  трех  ногах,  измученный,  изуродованный.  Он  часто
останавливался и лизал онемелые и уже припухшие пальцы больной лапы, кровь
постепенно утихла, а он  все  лизал  и  лизал  до  тех  пор,  пока  каждый
бесформенный палец не стал идеально чистым.  Это  было  очень  больно,  но
другого выхода не было: каждая собака это знает: больно, но терпи, больно,
а ты лижи, больно, но молчи.
     ...К родной двери он прихромал далеко  за  полночь.  Нет!  Опять  нет
следов Ивана Иваныча. Бим хотел поцарапаться в дверь, как  и  обычно,  но,
оказалось, нельзя: с больной ногой невозможно не только встать  на  задние
лапы, но даже и сесть, - только стоять на трех ногах  или  лежать  плашмя.
Тогда он уткнулся носом в угол двери и проверил запахи внутри: хозяина  не
было. Значит, уехал совсем. Так он стоял долго, как бы поддерживая головой
ослабевшее тело. Затем подошел к двери Степановны  и  громко,  коротко,  в
отчаянии сказал:
     "Гав!" (Я тут.)
     Степановна ахнула:
     - Ах, боже ж ты мой! Да где же тебя так-то? - Открыла дверь, впустила
и вошла с ним в его квартиру. - Ой ты собака, собака,  несчастная  собака,
что же мне с тобой делать-то теперь? И что скажет И_в_а_н И_в_а_н_ы_ч?
     Бим только было лег посреди комнаты, вытянув  ноги,  но...  Как  так?
"Иван Иваныч"? Бим поднял голову, повернул ее с  усилием  к  Степановне  и
смотрел, смотрел на нее, не спуская глаз, он явно спрашивал: "Иван Иваныч?
Где?"
 
 
     Степановна не умела обращаться с собаками, не знала,  как  кормить  и
ухаживать, она, однако,  умела  жалеть.  Может  быть,  чувство  жалости  и
помогло ей  теперь  понять  Бима,  догадаться,  что  слова  "Иван  Иваныч"
пробудили в больной собаке проблеск надежды.
     - Да, да, Иван Иваныч, - подтвердила  она.  -  Подожди-ка:  я  сейчас
приду. - Торопливо выйдя, она сразу же и  вернулась  с  письмом  в  руках,
поднесла его к носу Бима: - Видишь вот? Письмо прислал Иван Иваныч.
     Бим, бедный Бим, умиравший и воскресший,  раздавленный  и  спасенный,
больной и без капли надежды, Бим задрожал. Он уткнул нос в  письмо,  потом
прошелся ноздрями по краям: да, да, да... Вот о н сильно  провел  пальцами
по конверту туда сюда... Когда Степановна подняла конверт с пола и  вынула
из него письмо, Бим с усилием встал и потянулся к ней. Теперь она  достала
из того же конверта совершенно чистый лист бумаги  и  положила  его  перед
Бимом. Он завилял хвостом: здесь написан запах пальцев Ивана Иваныча,  да,
это он нарочито тер пальцами.
     - Тебе прислал-то, - сказала Степановна. - Так и  пишет:  дайте  Биму
этот чистый лист. - Она близко указывала на бумагу, приговаривая:  -  Иван
Иваныч... Иван Иваныч...
     Бим вдруг расслабленно опустился на пол и вытянулся,  положив  голову
на лист. Из глаз его покатились слезы. Бим плакал первый раз в жизни.  Это
были слезы надежды, счастливые слезы, скажу я вам, лучшие в мире слезы, не
хуже, чем слезы радости встреч и счастья.
     ...Дай-то бог, дорогой читатель! Но верь мне: сеттер умеет смеяться и
плакать.
     ...Степановна начинала понимать собаку, но она поняла и то, что ей не
справиться, не осилить одной, не может. Долго  она  сидела  около  Бима  и
думала о своей жизни. И так ей захотелось в деревню, где  она  родилась  и
выросла, так стало тоскливо в этих каменных клетках, где  люди  годами  не
знают друг друга, живя в одном доме, даже в  одном  подъезде.  Но  все  же
догадалась она дать Биму воды.
     ой как надо было ему воды! Он, чуть привстав, пил жадно, теряя  капли
на пол, а потом снова лег в том же положении. Бим закрыл глаза,  казалось,
забылся.
     Уже  перед  рассветом  Степановна  вышла,  так  тихо,  будто  боялась
побеспокоить тяжело больного человека.
     А посреди комнаты лежала всего лишь одинокая собака.
     Сколько Бим проспал, несколько часов, может, и  сутки.  Проснулся  от
жгучей боли в ноге. Был день, потому что светило солнце. Несмотря на боль,
он понюхал листок. Запах хозяина стал слабее и дальше,  но  это  было  уже
неважно. Главное в том, что он есть, где-то есть, и его надо  искать.  Бим
встал, напился из миски и заходил по квартире на трех ногах  было  больно,
но он ходил, ходил, ходил из комнаты  в  прихожую  и  обратно,  кружил  по
комнате. Инстинкт ему подсказывал: если отлежал один бок, если больно,  то
надо  ходить.  Вскоре  приспособился  передвигаться,  не   причиняя   боли
раздавленной лапе: ее надо слегка поднимать вверх, а не волочить над полом
- тогда боль меньше. Когда же Степановна принесла еду, он уже  повилял  ей
хвостом, порадовал, а потом поел. И почему, собственно,  не  поесть,  если
появилась надежда и возникли в собачьей  голове  два  магических  слова  -
"искать" и "ждать".
     Но сколько  он  ни  просился,  сколько  ни  требовал,  Степановна  не
выпускала его. (Сиди дома, ты - больной.) Но наконец и  тут  она  уяснила,
что Бим - существо живое, что ему тоже  надо  выйти  по  надобности.  Она,
безусловно, не знала, что были случаи, когда  собаки  умирали  от  разрыва
кишечника или задыхались при запорах, если тех собак  не  выпускали  более
трех дней. А такие случаи были не раз.
     Большая человеческая жалость и доброта души руководили Степановной  в
ее жизни. Только и всего. Она прицепила поводок к ошейнику и пошла. А  Бим
захромал рядом.
     Во дворе, в дальнем углу, стояли двое: старая седая женщина и  хромая
худущая собака - вот такая получилась картина.
     Ребятишки выскакивали из подъездов, спешили в школу, но многие из них
подбегали и спрашивали:
     - Бабушка, бабушка, почему Бим на трех ногах?
     Или так:
     - Бимка, больно тебе?
     Но в школу бежать надо: это большая ответственность - ходить в школу,
самая первая ответственность в жизни - перед семьей, перед учителем, перед
друзьями. Потому они  и  не  задерживались,  убегали.  Это  обстоятельство
оказалось очень важным и для Степановны, и для Бима, хотя  они  ничего  не
подозревали, а просто ушли домой, когда наступило к тому время.
     У подъезда встретил их Палтитыч (Павел Титыч Рыдаев)  и  обратился  к
Степановне:
     - Такое дело, значит. Кобель этот - собака стоящая, и ее надо беречь.
Раз уж хозяин дал тебе поручение, то вот  тебе  совет:  привяжи  на  цепь.
Обязательно. Иначе убежит. Не укараулишь. Выскочит в дверь, и - каюк.
     - Да разве ж можно такую умную собаку на цепь? -  не  очень  уверенно
возразила Степановна.
     - Что, и тебя надо воспитывать? Учти: без хозяина и без  цепи  кобель
почует волю. И - каюк.
     - Да он же обозлеет, цепной сделается.
     - Пойми ты, темный ты человек! Обозлеет - зато жив будет. На цепь, на
цепь - вот тебе и вся моя инструкция. Добра желаючи говорю: на цепь!
     Не подчиниться председателю домкома Степановна не могла, поэтому  она
купила цепочку за рубль десять и на ней выводила Бима  во  двор.  Но  дома
отцепляла ее от ошейника и бросала в уголок. Хитрая бабушка Степановна - и
волки сыты, и овцы целы. Впрочем, ей самой пришлось выходить с Бимом всего
лишь  два-три  раза,  причиной  чего  оказались  необыкновенные   события,
развернувшиеся вокруг имени Бима.
 
 
 
           9. МАЛЕНЬКИЙ ДРУГ, ЛОЖНЫЕ СЛУХИ, ТАЙНЫЙ ДОНОС НА БИМА.
                             ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА
 
     В  школе,  делясь  новостями,  ребятишки  на   первой   же   перемене
распространили слух: есть в их дворе собака - ходила на четырех  ногах,  а
теперь на трех, и худущая прехудущая,  а  была  не  худущая,  и  она  была
гладкая, а теперь взлохмаченная, была веселая, а теперь унылая, и зовут ее
Бим. Хозяина увезли в Москву  на  операцию,  а  водит  ее  теперь  бабушка
Степановна.
     Слух дошел  до  одного  из  учителей  методистов,  тот  на  очередном
районном собрании работников просвещения осветил это на следующий  день  в
интересном  выступлении  приблизительно  так:  растет  молодой   поколение
отличное, оно "приобщается к идее доброты, включающей в себя жалость,  как
таковую, ко всему живущему на земле".  Все  это  он  подтвердил  глубоким,
опять же, интересом одной школы  даже  к  какой-то  неизвестной  собаке  с
черным ухом, хозяина которой надолго положили на операцию.
     Три дня подряд во всех школах района города учителя говорили детям  о
жалости к животным и рассказывали, как хорошо и тепло  отнеслись  в  школе
номер такой-то к собаке. Но наиболее  осторожные,  однако,  предупреждали,
что собака, в таком  случае,  не  должна  быть  бешеной,  чего  и  следует
остерегаться. В школе, где учился Толик, учительница рассказывала об  этом
же, но просто и душевно.
     - Ну, подумайте,  дети,  вы  только  подумайте!  -  говорила  она.  -
Какой-то жестокий человек оторвал у собаки ногу. (Так несколько  изменился
слух уже среди  учителей:  слух  есть  слух!)  Это  недостойно  советского
человека! А несчастная собачка с черным ухом навеки калека. - Она нашла  в
тетради нужную страничку и продолжала: теперь,  дети,  напишем  сочинение,
маленькое и теплое, на свободную тему: "Я люблю животных". Для  свободного
изложения  и  для  того,  чтобы  вы  чего-нибудь  не  напутали,  вот   вам
планчик-вопросник.
     И она написала мелом на доске, глядя в тетрадку:
     1. Как зовут вашу собаку?
     2. Белая она, черная или какая?
     3. Острые у нее уши или вислые?
     4. С хвостом она или коротышкой?
     5. Какой она породы, если это известно?
     6. Ласковая она или злая?
     7. Играешь ли ты с ней, а если играешь, то как?
     8. Кусается она или нет? Если кусает, то - кого?
     9. Любят ли ее папа и мама?
     10. За что ты любишь собаку?
     11. Как ты относишься к другим животным  (куры,  гуси,  овцы,  олени,
мыши и другие)?
     12. Видел ли ты когда-нибудь лося?
     13. Почему корову доят, а лося нет (домашние животные и дикие)?
     14. Надо ли любить животных?
     Толик сидел как на иголках, он не мог ничего писать. В  общей  тишине
он спросил, не выдержав:
     - Анпална, а как зовут собаку с черным ухом?
     Учительница посмотрела в блокнот и ответила:
     - Бем.
     - Бим! - крикнул Толик, взбудоражив  этим  возгласом  весь  класс.  -
Отпустите меня, Анпална. Пожалуйста! Я пойду искать Бима, я его знаю -  он
очень добрый. Пожалуйста! - просил он  жалобно,  готовый  в  благодарности
целовать руки Анпалне.
     - Толя! - строго обратилась к нему Анна Павловна. - Ты мешаешь другим
работать. Думай и пиши сочинение.
     Толик сел. Он смотрел на чистый лист тетради, а видел Бима. Казалось,
он сосредоточился на свободной теме вместе со всеми, но он написал  только
одно заглавие: "Я люблю животных".  Лишь  незадолго  до  звонка  он  начал
быстро-быстро сочинять ответы. Даже и после звонка он на  некоторое  время
задержался, а Анна Павловна, как обычно в таких случаях, сидела за  столом
и терпеливо ждала. Наконец Толик,  мрачный,  неизвестно  чем  недовольный,
положил перед Анной Павловной свое сочинение. И вышел.
     Его работа, таким образом, была сдана самой последней, поэтому, как и
всегда, Анна Павловна прочитала ее самой первой (сверху лежит).
     Толик точно, даже с превышением, ответил  на  все  вопросы  свободной
темы. Его творчество включало даже и поэтические опыты,  хотя  и  с  явным
плагиатом из популярной песенки, знакомой каждому малышу. В общем  же  все
выглядело так:
 
                             Я ЛЮБЛЮ ЖИВОТНЫХ
 
     Ее зовут Бим. Она белая с черным ухом. Уши вислые.  Хвост  настоящий.
Порода охотничья, не  овчарка.  Ласковая.  Играл  один  раз,  но  какой-то
дядька-зуда увел, дурной старикан и неподобный ни  на  что.  Не  кусается.
Мама и папа ее любить не могут, она чужая, с желтой табличкой на  шее.  За
что люблю, не знаю, просто так. Кур, гусей, овцы, олени,  мыши  люблю,  но
мышей боюсь. Лося пока не видел, они в городе не живут. Корову доят, чтобы
было молоко в магазинах и чтобы выполнялся план. ("А ведь он дефективный!"
- Подумала Анна Павловна.) Лося не доят потому, что в магазинах не  бывает
лосинового молока и оно никому не нужно. Животных любить надо, а собака  -
лучший друг человека. Я сочинил песенку сейчас:
 
                            И лось хорошо,
                            И олень хорошо,
                            И мышь хорошо,
                            А собака лучше.
 
     Еще я заводил морских свинок, но мама сказала, они  очень  пахучие  в
квартире, нос зажимай, и отдала их чужой  девочке.  А  Бима  я  все  равно
найду, пусть даже вы меня и не отпустите. Все равно найду, сказал найду  и
найду. Хоть вы Анна Павловна, мне все равно".
     У Анны Павловны глаза на лоб полезли: "Он же из рамок  вон  выскочил!
Он же черт-те о чем думает. В тихом омуте..." Последнюю мысль она не стала
додумывать дальше, так-как была педагогом, а просто,  с  сознанием  долга,
поставила двойку.
     Вот ведь как оно выходит. Анна Павловна была на хорошем  счету,  дети
ее, похоже, любили и слушались, за  исключением  некоторых,  без  каковых,
впрочем, не обходится ни в  одном  классе.  Воспитание  -  штука  сложная,
сложнейшая, скажу я вам, потому, видно, Толик и  написал  такое,  одно  из
первых своих, сочинение: просто-напросто от необъяснимой обиды и, конечно,
несознательно, если иметь в виду, что о морских свинках и об Анне Павловне
никаких вопросов в теме не было. Может быть, с возрастом он и поймет  свою
ошибку детства, но пока ему этого не сообразить. Он даже не пришел в класс
после перемены. А это уже - ЧП!
     Толик поехал из своего нового района в другой, старый, в ту  школу...
И допытался таки у ребят обо всем: когда они видели Бима и где он живет. К
радости своей, он узнал также, что нога вовсе не оторвана, а только висит.
И пошел с ребятами в тот дом, к Биму.
     Он нажал кнопку звонка. Бим ответил вопросом: "Гав! (Кто там?)"
     - Это я - Толик! - крикнул гость. Потом услышал, как  Бим,  прислонив
нос к щели, фыркал и втягивал воздух. - Бим, это я - Толик.
     Бим взвизгнул, залаял. Так он кричал: "Здравствуй, Толик!"
     И мальчик его понял, впервые понял фразу из собачьего языка.
     Степановна, услышав лай и разговор человека с собакой, вышла:
     - Ты чего, мальчик?
     - Я - к Биму.
     Выяснилось все без труда. Они вошли вдвоем.
     Толик не  узнал  Бима:  поджарый,  без  живота,  свалявшаяся  шерсть,
кособокая походка, выпирающие наружу ребра - нет, это не  Бим.  Но  глаза,
умные и полные ласки, сказали: "Я - Бим".
     Толик присел на корточки и дал волю собаке. Бим, обнюхивая его, лизал
пиджачок, подбородок, руки и наконец  положил  мордаху  на  носок  ботинка
Толика. Казалось, он успокоился.
     Все рассказала Степановна  Толику,  незнакомому  мальчику,  все,  что
знала о Биме и об Иване Иваныче, но не могла только объяснить, где  и  кто
раздавил лапу.
     - Судьба, - определила она. - И у каждой собаки - своя судьба.
     Говорила она с мальчиком спокойно, хоть и с горечью, не кичась  своей
старостью и не подозревая своего большого жизненного опыта, на равных.
     - А где табличка? - спросил Толик. - Была же. Я читал.
     - Была. Тебя как звать-то?
     - Толик.
     - Толик - это хорошо... Была. Кто-то снял, стало быть.
     Толик  подумал:  "Он  снял,  серый  дядька".  Но  все-таки  вслух  не
произнес, поскольку не был еще уверен в этом.
     - И что я с ним буду делать, господи? - спросила Степановна, глядя на
Бима. - И жалко-то, и что делать - не знаю. Витинара бы ему.
     - Ветеринара, - поправил Толик, тоже не ощущая своего  превосходства,
и ответил на вопрос "что делать":  я  буду  приходить  каждый  день  после
школы, буду его водить. Можно?
     Так нашелся у Бима новый маленький друг. Он ежедневно,  после  обеда,
ехал через весь город к Биму, ходил с ним по двору, по улицам, по парку и,
к удовольствию всех ребят, говорил гордо:
     - Собака - лучший друг человека.
     Смысл в этих словах был совсем иным, чем в сочинении,  написанном  от
обиды.
     Но  твердо  решил  Толик:  найти  того  серого  дядьку  и  поговорить
начистоту. В своем новом районе он стал  его  подкарауливать.  И  так-таки
встретил лицом к лицу.
     - Дяденька, - спросил он, приподняв козырек фуражки и заложив руки за
спину, - зачем вы сняли табличку с Бима?
     - Ты что, очумел, мальчик? - ответил тот вопросом на вопрос.
     - Вы же его увели с табличкой. Я видел не один.
     - И отпустил с табличкой. Он же меня укусил! Небось  отпустишь,  если
кусается, как волк.
     - Вы, дяденька, врете: Бим ласковый пес.
     - Я? Я вру, щенок?.. Где твои родители? Где твои родители? Говори!  -
присучился он.
     Отчасти серый был прав. Именно отчасти: он не врал,  что  был  укушен
Бимом, и имел полное право возмущаться, но он врал, что будто бы не снимал
табличку с ошейника. Первопричиной происшедшего он считал укус Бима, но не
снятие таблички, а перестановка местами причины и следствия  всегда  очень
выгодный прием доказательства. Он был глубоко убежден, что говорит правду,
но то, что он говорил н_е в_с_ю п_р_а_в_д_у, - это его уже не касалось.  А
кто знает, где она, причина, и где следствие: собака укусила  сначала  или
табличка снята сперва? Это так и останется тайной для всех. Но  Толик  был
глубоко убежден в том, что Бим укусить серого не  мог,  потому  что  он  -
человек, а не заяц какой-нибудь или лисица. Потому он и повторил еще раз:
     - Бы обманываете меня, дяденька. Это - стыдно.
     - Бр-рысь! - гавкнул дядька. И ушел, прихрамывая и  отставляя  зад  в
сторону (видимо, здорово тяпнул его Бим).
     Удивительно,  как  бывают  правы  обе  стороны,  когда  один  говорит
полуправду, а другой не знает второй половины правды.
     Серый же шел и думал: "Пойдет с теми сопляками  в  милицию,  доложит,
они придут, увидят коллекцию... Нет, юбилейный, пятисотый,  не  отдам.  За
него можно дать двадцать знаков любых". И он решил: "Лучший вид обороны  -
нападение".
     Дома он написал заявление, а затем отнес его  в  ветеринарный  пункт.
Там прочитали:
     "...Бежала собака (беспородный  сеттер  с  черным  ухом),  с  разлету
укусила, вырвала из соответствующего места моего организма  кусок  мяса  и
убежала дальше... Бежала она как бешеная,  опустивши  хвост,  и  голову  к
земле, глаза были налиты кровью... Либо ее изловить и уничтожить,  на  что
дать распоряжение бригаде ловцов бродячих собак, либо  я  буду  жаловаться
выше на ваш бюрократизм и бездушие в деятельности..." И т. Д.
     Ветврач заволновался:
     - Куда укусила? Когда? Где? При каких обстоятельствах?
     Серый  врал,  как  заправский  сочинитель,   только   без   малейшего
воображения. Для врача же все было ясно из личного документа укушенного, а
именно: укушен бродячей собакой на улице! Он снял трубку телефона и вызвал
дежурного пастеровского пункта.
     Вскоре, буквально  через  несколько  минут,  приехала  на  автомобиле
женщина врач, спустила брюки серого, глянула, спросила:
     - Сколько дней прошло?
     - Дней десять, - ответил невольный пациент.
     - Через четыре дня сбеситесь, - категорически утвердила врач. Но  так
как пациент ничуть не заволновался от такого приговора,  у  нее  возникли,
видимо, какие-то сомнения, что ли, и она спросила: - А сколько месяцев  вы
не купались?
     - Что же вы наделали! - воскликнула женщина, еще раз присмотревшись к
ране. - На пункт, на пункт, на пункт! Немедленно уколы против бешенства...
В живот... В течение шести месяцев.
     - Да вы что, очертенели! - взревел серый дядька.
     - Ничего  не  очертенели,  -  спокойно  обрезал  его  ветврач,  -  не
подчинитесь - будем силой действовать, через милицию,  дома  вас  возьмут,
если вы такой темный человек.
     - Я? Темный человек?! - вскричал серый. - Да вы знаете, где я в  свое
время работал?!
     - Меня это не касается, - ответила врач. - На пункт! -  добавила  она
еще строже, чем прежде.
     Теперь доносчик регулярно должен был ходить на уколы  в  определенные
дни и часы. Мало приятно, попал как кур во щи:  кобель  -  за  задницу,  а
доктора - в живот.
     А дальше было так.
     Как уж они сошлись с теткой той  -  неизвестно,  но  как-то  сошлись.
Может быть, они были знакомы давно (пожалуй, так оно и  было),  но  в  тот
день они встретились на улице. Такие чуют друг друга  так  же,  как  рыбак
рыбака,  дурак  дурака,  а  клеветник  клеветника.  Сошлись,   значит,   и
разговорились. Выяснилось, что он кособочится от  укуса  собаки  с  черным
ухом.
     - Да я же ее знаю! Ей богу,  знаю!  -  всхрапнула  тетка.  -  И  меня
кусала.
     Серый-то знал, что она врет, однако же сказал так:
     - Я лично написал заявление, чтобы  ее  изловили  и  уничтожили.  Так
подсказывает мне совесть.
     - И правильно подсказывает! - с воодушевлением поддержала тетка.
     - А вы тоже напишите... Если, конечно, вы честный человек.
     - Я? Я не отступлю!
     И она в тот же день отнесла заявление туда же в ветеринарный пункт. В
глубине души серый думал (про себя думал): "Раз соврала, то пусть ка  тебя
доктора - в животик". Он  не  любил,  когда  е_м_у  говорили  неправду,  и
гордился этим. Ну, тетка и попала тоже как кур во  щи:  вопила,  ругалась,
врала по мере надобности, в частности про то, что ранка была  небольшая  и
уже зажила, тыкала пальцем в старый шрамчик на руке  и  еще  кричала,  что
она, как честная советская женщина, написала для пользы дела, а ее  за  то
наказывают в живот.
     Странно, но почему-то ее отпустили, записав адрес,  и  сказали:  мол,
заедем завтра на  дом  для  выяснения.  Как  бы  там  ни  было,  но  тетка
возненавидела Бима лютой ненавистью, серого - тоже, но  несколько  меньше,
хотя он и подвел ее под монастырь.
     В связи с такими двумя заявлениями через два дня в  областной  газете
появилось объявление:
     "Есть основание полагать: собака,  беспородный  сеттер,  ухо  черное,
кусает прохожих. Знающих местопребывание таковой, а также укушенных просим
сообщить по адресу... На  предмет  изловления  для  анализа  и  ликвидации
возможных последствий. Граждане! Берегите свое здоровье и здоровье  других
- не молчите"... И т. п.
     В ближайшие дни немедленно посыпались письма читателей.  В  одном  из
них сообщалось:
     "...(Такого-то  числа  и  месяца  сего  года)...  Бежала   собака   в
направлении к вокзалу (беспородный сеттер, ухо черное), она  не  разбирала
ничего и перла напрямую, так здоровые духом собаки не  бегают  -  напрямую
или  наискосок  через  площадь,  а  обходя   препятствия   или   предметы,
встречающиеся на пути следования. Хвост был  опущен  вниз,  и  морда  была
действительно опущена вниз.  Вышеупомянутая  собака  (беспородный  сеттер,
черное ухо) вполне опасна,  может  укусить  любого  гражданина  советского
союза и даже иностранного туриста,  каковые  есть,  а  потому  ее  следует
ловить и ликвидировать без никаких исследований,  о  каковых  упомянуто  в
объявлении вашей уважаемой нами газете".
     Под петицией стояло двенадцать подписей.
     Были и другие  письма  (всех  не  упомянешь).  Ну,  например,  такое:
"...Точно такая же собака, но без черного уха,  бежала  тоже  напрямую"...
Или: "Город забит собаками, а которая из них  бешеная,  понять  невозможно
никак". Или: "И вовсе та собака не бешеная, сами  вы  бешеные,  витинары".
Или: "Если облисполком не может  поставить  на  широкую  ногу  организацию
планомерного, рассчитанного на год, уничтожения собак, то  куда  мы  идем,
товарищ редактор? Где план? Где действенная критика и почему вы к  ней  не
прислушиваетесь?  Хлебы-то  мы  умеем  печь,  а  вот   охранить   здоровье
трудящегося гражданина - кишка тонка. Я - честный человек и говорю  всегда
в глаза одну матку-правду. И не боюсь я никого, кстати. А вы подумайте над
теми моими словами. Мне уже терпеть нету мочи:  пишешь,  пишешь,  а  толку
ноль".
     в общем, писем было так много, что развернулась дискуссия, следствием
чего  явилась  редакционная  статья  "Том  в  квартире",  где  приводились
выдержки  из  письма  доцента   пединститута.   Тот   доцент   был   явным
собаконенавистником. Почему это так, трудно догадаться, но  воспитательное
значение для детей и юношества его высказывание имело огромное:  если  они
его поймут правильно, то с  малых  лет  будут  душить  собак,  заботясь  о
здоровье  трудящихся,  а  на  человека,  содержащего  дома  собаку,  будут
коллективно и дружно кричать на улице: "Бездельник!" (таким словом  доцент
обозвал людей, любящих собак), "грязнуля!" (тоже творчество того доцента).
     Как уже  сказано  выше,  всех  писем  перечислить  не  представляется
возможным, но одно приведем все таки, последнее. Оно было из  двух  строк.
Читатель просто задал вопрос: "А на обоих ухах по черному если - бить?" То
был читатель практик, далекий от абстрактного восприятия мира. Но  тем  не
менее это письмо не попало ни в статью, ни вообще  на  страницы  печати  и
даже осталось без ответа. Только подумать!  Какое  неуважение  к  запросам
человека, предлагающего свои услуги.
     Есть, есть еще читатель отзывчивый, не перевелся, слава  богу.  Такой
читатель не пропустит возможности высказаться и заклеймить. Так  вот  и  в
нашей истории: Бима искали уже по всему городу, опорочили добрую собаку. А
за что? Ладно: путь он укусил, скажем, - это правда, а обстоятельства  при
укушении и то, что он бешеный, - это сущая неправда.  Заботливый  читатель
смешал все это вместе не по своей вине: он не подозревал клеветы, а у  нее
хоть и короткие, но зато прочные ноги.
     Но  редактор  вовремя  заметил,  что  дискуссия  эта   -   стихийная,
вызванная, видимо, укушенным человеком, дискуссия вовсе не организованная,
а самотечная. И  он  поступил  мудро  -  дал  объявление  нонпарелью  (тем
шрифтом, какой никогда не пропустит устойчивый читатель):  "Собака  Черное
Ухо - поймана. Редакция прекращает дискуссию  на  эту  тему.  Рукописи  не
возвращаются".
     Редактор тот был юморист, чего "читатель-борец" терпеть не может.
     Но то была неправда: Бима никто не  изловил.  Просто-напросто  Толик,
узнав в школе про  объявление,  нашел  перед  вечером  квартиру  ветврача,
позвонил, а когда ему открыли, сказал:
     - Я - от Черного Уха, от Бима.
     Выяснился вопрос незамедлительно: на следующий день  Толик  поехал  к
Биму и отвел его, трехногого, на ветеринарный пункт к врачу. Тот осмотрел,
сказал:
     - Враки вся эта дискуссия. Собака не бешеная, а  больная.  Избитая  и
изуродованная.  Эх,  люди!  -  Зато  осмотрел   больную   лапу,   послушал
внутренности, выписал мазь для ноги, дал  микстуру  для  внутренностей  и,
провожая друзей - мальчика и собаку, спросил на прощание:
     - Тебя как же зовут, герой?
     - Толик.
     - Ты хороший мужик, Толик. Молодец!
     Бим, уходя, тоже поблагодарил врача. От него пахло лекарствами, но он
вовсе не был больной, а, наоборот, высокий, мужественный человек с добрыми
глазами.
     "Хороший человек, - сказал  ему  Бим  хвостом  и  взглядом.  -  Очень
хороший человек!"
     ...Читатель друг! Не тот читатель, что мнит, будто без его  клеймящих
писем собаки поедят всех граждан и гражданок, нет - не тот. Другой  -  мой
читатель,  к  тебе  обращаюсь.  Прости,  что  в  лирическо-оптимистической
повести о собаке я иногда напишу одну две сатирические картины. Не обвиняй
в нарушении законов творчества, ибо у каждого писателя свои  "законы".  Не
обвиняй, дорогой, и в смешении жанров, ибо сама жизнь - смешение: добро  и
зло, счастье и несчастье, смех и горе, правда и ложь живут  рядом,  и  так
близко друг к другу, что иногда трудно отличить одно от другого. Хуже  мне
было бы, если б  вдруг  ты  заметил  у  меня  полуправду.  Она  похожа  на
полупустую бочку. А ведь разницу  между  полупустой  и  полуполной  бочкой
доказывать нет смысла.
     Главное, я за то, чтобы писать обо всем, а не  об  одном  и  том  же.
Последнее вредно. Ты подумай! Если писать только о добре, то для зла - это
находка, блеск; если писать только о счастье, то  люди  перестанут  видеть
несчастных и в конце концов не будут их замечать,  если  писать  только  о
серьезно-прекрасном, то люди перестанут смеяться над безобразным.
     Впрочем сказать, я ведь и пишу только о собаке. В подтверждение  чему
следуют дальнейшие главы занимательных и, замечу кстати, не всегда веселых
историй с нашим добрым Бимом.
 
 
 
                               10. ЗА ДЕНЬГИ
 
     Благодаря стараниям Толика и Степановны  Бим  поправлялся.  А  недели
через две лапа стала заживать, хотя и  осталась  разлапистой,  широкой  по
сравнению с остальными. Бим уже пробовал на нее  наступить,  но  пока  еще
так, немножко - только пробовал. Расчесанная Толиком шерсть  придала  Биму
вполне пристойный вид. А вот голова стала болеть не переставая: от  ударов
серого  что-то  в  ней  будто   сместилось.   Иной   раз   Бим   испытывал
головокружение, тогда он останавливался, ждал в удивлении, что  же  с  ним
будет,  но  потом,  слава  богу,  прекращалось  до  следующего  раза.  Или
ошеломленного несправедливостью, неожиданно, не сразу, а  через  некоторое
время, вдруг зашумит в ушах, закружится голова, заскочит не туда сердце, и
он, покачиваясь, останавливается и ждет в горестном удивлении,  что  же  с
ним будет. Потом действительно проходит, а иногда даже и  не  повторяется.
Все  бывает  и  все  проходит.  Человек  -  тоже  животное,  только  более
чувствительное.
     ...Лишь поздней осенью, уже по устойчивым заморозкам,  Бим  пошел  на
четырех ногах, но так-таки и  прихрамывал  -  нога  почему-то  стала  чуть
короче. Да, Бим остался калекой, хотя с головой дело будто бы и уладилось.
Истинно: все бывает и все проходит.
     Это еще ничего бы, но хозяина-то нет и нет. И листок письма давно уже
ничем не пахнет, а лежит  в  углу  как  обыкновенная,  всегда  бесполезная
бумага. Бим уже мог бы снова искать друга, но Толик не спускал с  поводка,
когда с ним гулял. Толик все еще боялся и тогда  объявления  в  газете,  и
серого дядьку, да и прохожие иногда спрашивали: "А не ты  ли  это  собака,
бешеная, с черным ухом?" Толик не отвечал и быстро уходил, оглядываясь. Он
мог бы сказать: "Нет, не та собака" - и делу конец. Но он не умел лгать  и
скрывать свои чувства - страх, опасение, сомнение и прочее даже  наоборот,
все это проявлялось открыто и прямо:  ложь  он  называл  ложью,  правду  -
правдой. Более того, в  нем  зарождалось  чувство  юмора,  как  одного  из
способов выражения справедливости, настоящего юмора, при  котором  смешное
говорится без тени улыбки хотя обладатель этого  чувства  может  внутренне
почти плакать. Первым проявлением этого  было  то  самое  сочинение,  сути
которого он сам еще не понимал. Он еще не понимал как следует,  он  только
смутно начинал догадываться кое о чем.
     Итак, мальчик в спортивных осенних брючках  и  желтых  ботиночках,  в
светло-коричневом пиджачке и осенней ворсовой фуражечке каждый день, перед
вечером, шел с хромой собакой по одному и тому же маршруту. Он всегда  был
такой чистенький и опрятный, что любой встречный думал: "Сразу видно -  из
культурной семьи мальчишка". К нему уже стали привыкать  ближайшие  к  его
маршруту жители, а некоторые из них спрашивали друг  друга:  "Чей  же  это
такой хороший и смирный мальчик?"
     С внучкой Степановны, Люсей, беленькой ровесницей, тихой и  скромной,
Толик подружился крепко, хотя почему-то и стеснялся брать ее на  прогулки.
Зато в квартире Иван Иваныча, они, бывало,  забавлялись  с  Бимом,  а  тот
платил им преданной любовью и  неотступным  вниманием.  Степановна  тут-же
сидела с вязаньем и радовалась, глядя на детей.
     Однажды они разравнивали Биму очесы на ногах и подвесок на хвосте,  а
Люся спросила:
     - Твой папа тут, в городе?
     - Тут. Только его утром увозят на работу, а вечером привозят обратно,
совсем  уж  поздно.  Страшно  устает!  Говорит,  "нервы  напружинились  до
отказа".
     - А мама?
     - Маме всегда некогда. Всегда. То прачка приходит,  то  полотеры,  то
портниха, то телефон звонит без конца - никогда ей  нету  покоя.  Даже  на
родительское собрание вырваться не может.
     - Трудно, - вздохнув, подтвердила Люся чистосердечно, с грустинкой  в
глазах. Она ведь и задала Толику вопрос лишь потому, что всегда  думала  о
своих папе и маме. Потому-то и сказала:  -  А  мои  папа  и  мама  далеко.
Самолетом улетели. Мы с бабушкой вдвоем... - и совсем весело добавила: - У
нас два рубля в день, вот сколько!
     - Хватает, слава богу, -  поддержала  Степановна.  -  Десять  буханок
белого хлеба купить можно. Куда там, а бывало-то давно-то  -  вспомнишь...
Да что там! Аж муторно: сапоги мужнины, твоего дедушки,  Люся,  отдала  за
буханку...
     - А когда это было? - спросил Толик, удивленно вздернув бровки.
     - В гражданскую войну. Давно. Вас и на свете не было. Не дай бог  вам
такого.
     Толик с удивлением смотрел на Люсю и на  Степановну:  для  него  было
совсем непонятно, как это так, чтобы папы и мамы не жили с детьми и  чтобы
когда-то хлеб покупали за сапоги.
     Степановна угадала его мысли по взгляду:
     - Да и уехать нельзя: квартиру-то надо оберегать... А  то  отнимут...
Теперь вот и эту тоже надо оберегать, пока приедет _И_в_а_н_ И_в_а_н_ы_ч_.
А как же! Само собой: мы ж - соседы с _И_в_а_н_ И_в_а_н_ы_ч_е_м_.
     Бим присмотрелся к Степановне и догадался: Иван Иваныч есть!  Но  где
он? Искать, надо искать. И он стал просить, чтобы его  выпустили.  Желание
оказалось несбыточным. Он улегся у двери и стал ждать. Казалось, никто  из
присутствующих ему не нужен. Ждать! - вот цель его существования. Искать и
ждать.
     Толик заметил, что бабушка Степановна говорит неправильно - "соседы",
но теперь, в отличие от первой  встречи,  промолчал,  потому  что  он  уже
уважал старушку, хотя и не мог бы сказать, за что, если бы его спросить об
этом.  Так  просто  -  Люсина  хорошая  бабушка.  Вот  Бим,  любит  же  он
Степановну. Толик так и спросил:
     - Бимка, ты любишь Степановну?
     Бим не только знал всех по имени, не только знал, что без  имени  нет
ни одного существа, даже самой паршивой  собаки,  но  он  точно  исполнял,
когда дети приказывали, чьи надо принести тапки. Он и теперь,  по  взгляду
Толика и Степановны, по ее улыбке, понял, что  речь  идет  именно  о  ней,
потому подошел и положил ей голову на колени.
     Степановна  раньше  была  равнодушна  к  собакам  (собака  и  собака,
делов-то!), а Бим заставил ее любить, заставил своей добротой, доверием  и
верностью своему другу человеку.
     Теплые и милые эти четыре существа в чужой квартире - три человека  и
одна собака. У Степановны на душе было тоже тепло и спокойно. Что еще надо
на старости!
     Потом,  после,  через  много  лет,   Толик   будет   вспоминать   эти
предвечерние часы со светло-сиреневым окном. Будет. Конечно,  будет,  если
его сердце останется  открытым  для  людей  и  если  пиявка  недоверия  не
присосется к его сердцу... Но в тот раз он спохватился:
     - Мне надо к девяти домой. В девять - спать, точно.  Завтра  я  тебе,
Люся, принесу альбом для рисования и чешские  цветные  карандаши  -  ни  в
одном магазине таких ни за деньги, ни за сапоги не купишь. Заграничные!
     - Правда?! - обрадовалась Люся.
     - А ты папе-то сказал, куда ходишь? - спросила Степановна.
     - Не-ет. А что?
     - Надо сказать. Как же, Толик? Обязательно.
     - Он же не спрашивает. И мама не спрашивает. Я к девяти всегда дома.
     Когда Толик уходил, Бим очень,  очень  просил,  чтобы  выпустили,  но
тщетна была мольба. Его берегли и жалели, не учитывая того, что он страдал
и тосковал о друге, хотя и любил их.
     На следующий день Толик не пришел. А Люся так ждала его с альбомом  и
карандашами, каких не бывает в магазинах и какие не купить за деньги.  Так
ждала! Она и Биму повторила несколько раз:
     - А Толика нет. Толик не идет.
     Бим, конечно же, понял ее беспокойство, да и время прихода Толика уже
прошло, потому он вместе с Люсей заглядывал через окно на улицу и ждал его
с нетерпением. Но Толик не появился.
     "Сказал отцу", - подумала Степановна, а вслух произнесла:
     - Вот тебе и собака... Плохо нам  будет  без  Толика.  Кто  же  будет
водить Бима?
     У Люси сжалось сердчишко, оно предсказывало что-то недоброе.
     - Плохо, - согласилась она дрожащим голосом.
     Бим подошел к ней, посмотрел на ладошки, закрывавшие личико,  и  чуть
проскулил (не надо, дескать, Люся, не надо). Он помнил, как  Иван  Иваныч,
сидя за столом и опершись локтями, иногда тоже закрывал ладонями лицо. Это
было плохо - Бим знал. Бим всегда в  таких  случаях  подходил  к  нему,  а
хозяин гладил ему голову и говорил: "Спасибо, Бим, спасибо".  Вот  и  Люся
тоже: отняла ладошку от лица и погладила Бима по голове.
     - Ну, вот и все, Люсенька, вот и все. Зачем и плакать? Толик  придет.
Приедет, не тревожься, детка. Толик придет, - утешала бабушка.
     Бим подхромал к двери, будто хотел  сказать:  "Толик  придет.  Пойдем
поищем его".
     - Просится, - сказала Степановна. - Я уж стала  его  понимать.  И  не
водить нельзя - живность же...
     Люся чуть вздернула подбородок и, как-то не похоже на  себя,  сказала
твердо:
     - Я поведу сама.
     Степановна вдруг заметила: взрослеет девочка не по дням, а по  часам.
И ей тоже стало горько оттого, что не пришел Толик.
     ...Девочка с собакой шла по улице. Навстречу - три мальчишки.
     - Девочка, девочка, - затараторил один из  них,  рыжий  конопатик,  -
твоя собачка - мужичок или бабочка?
     - Дурак! - ответила коротко Люся.
     Все трое окружили Люсю с  Бимом,  а  она  готова  была  заплакать  от
первого в ее жизни хамства.  Но,  увидев,  что  шерсть  у  Бима  на  холке
встопорщилась и он пригнул голову, вдруг осмелела и крикнула резко:
     - Пошли вон!
     Бим так гавкнул, так рванулся,  что  все  трое  посыпались  в  разные
стороны. А конопатик, отбежав и  обидевшись  за  свой  собственный  страх,
закричал чибисиным голосом:
     - Э! Э! Девчонка с кобелем! Э! Бессовестная! Э!
     Люся побежала что было силы домой. Бим, конечно, за  нею.  Впервые  в
жизни он встретил плохого маленького человека-конопатика.
     После такого случая вновь стали выпускать Бима  одного,  по  старому.
Сначала Люся выходила за ним и, стоя за  углом,  следила,  посвистывая  по
мальчишески, чтобы далеко  не  отходил.  Потом  Степановна  отпустила  его
ранним утром одного. С этого  раза  и  вовсе  он  гулял  один,  а  вечером
возвращался и охотно ел.
     Надо же тому случиться! Как-то  на  перекрестке,  на  переходе  через
трамвайную линию, его кто-то окликнул:
     - Бим!
     Он оглянулся. Из двери трамвая высунулась знакомая вагоновожатая:
     - Бим, здравствуй?
     Бим подбежал и подал лапу. Это та же самая добрая женщина, что возила
Бима с хозяином на охоту, до автобусной остановки. Она!
     - Что-то давно не видать хозяина? Или заболел И_в_а_н И_в_а_н_ы_ч?
     Бим вздрогнул: она знает, она, может быть, к нему и едет!
     Когда же вагон тронулся,  он  прыгнул  туда  через  порожки.  Женщина
пассажир вскрикнула дико, мужчина заорал "поше-ел!",  Некоторые  смеялись,
сочувствуя  Биму.  Вагоновожатая  остановила  трамвай,  вышла  из  кабины,
успокоила пассажиров (Бим определенно это заметил) и сказала Биму:
     - Уйди, Бим, уйди. Нельзя. - Легонько подтолкнула его и  добавила:  -
Без хозяина нельзя. Без _И_в_а_н_а _И_в_а_н_ы_ч_а_ нельзя.
     Что ж поделать: нельзя, значит, нельзя. Бим сел, посидел мало-мало  и
затрусил в ту сторону, куда поехал трамвай. Тут они ездили с хозяином, тут
- это точно, вот поворот у башни, вот постовой милиционер, - тут!
     Бим бежал по линии трамвая, не пересекая  ее  даже  и  на  поворотах.
Милиционер свистнул. Бим на ходу обернулся и  побежал  своей  дорогой.  Он
уважал милиционеров: такие люди никогда его не обижали, ни разу, он помнил
и свой первый привод в милицию. Все помнил. Умный пес. Оттуда они пошли  с
Дашей домой, и все было хорошо. Больше того, он не раз видел милиционера с
собакой - черная такая, сильно серьезная с первого взгляда, с нею он  даже
знакомился когда-то на тротуаре. Иван Иваныч и  милиционер  подпустили  их
друг к другу и дали возможность поговорить вдоволь.
     "От  него  пахнет  лесом",  -  сказала  черная   собака,   глядя   на
милиционера.
     - Были вчера на охоте, - подтвердил Иван Иваныч.
     "Какая ты чистюля!" - сказал Бим Черному, завершая законную процедуру
обнюхивания.
     "А как же иначе! Работа такая", - вилял обрубком хвоста черный.
     В знак наметившейся дружбы они даже расписались на  одном  и  том  же
дереве, внизу.
     нет, милиционер - человек  хороший,  он  собак  любит,  тут  Бима  не
провести и не обмануть.
     И он бежал себе и бежал помаленьку вдоль трамвайной линии, но  только
сбоку, так как помнил, что наступать на железные полосы нельзя  -  прижмут
ноги.
     У конечного кольца он  дал  круг  по  ходу  трамвая  и  застопорил  у
остановки. Посидел, посмотрел:  люди  кругом  все  добрые.  Так.  Это  уже
хорошо. Отсюда они переходили с Иваном Иванычем улицу - вон к тому месту с
дощечкой на столбе. Бим пошел туда  не  спеша  и  сел  рядом  с  небольшой
очередью, ожидающей автобуса. Присмотрелся: опять плохих людей не видать.
     Когда подошел  автобус,  очередь  уползла  в  дверь,  а  Бим  потопал
последним, как и полагается всякой скромной собаке.
     - Ты куда? - вскричал шофер. Вдруг  он  глянул  еще  раз  на  Бима  и
пропел: - Постой, постой. Да ты мне знакомый.
     Бим точно понял, что это - тот друг, что взял бумажку из рук хозяина.
И завилял хвостом.
     - Помнит, собачья душа! - воскликнул шофер. Потом  подумал  и  позвал
Бим в кабину: - Ко мне!
     Бим уселся там, прижавшись к стеночке,  чтобы  не  мешать,  уселся  в
волнении: ведь именно этот шофер и вез их когда-то до леса, на охоту.
     Автобус рычал и рычал, ехал и ехал. Замолчал он у той остановки,  где
Бим всегда выходил с Иваном Иванычем в лес. Тут-то  Бим  и  загорелся!  Он
царапался в дверь, скулил, просил слезно: "Выпусти. Мне сюда и надо".
     - Сидеть! - строго крикнул шофер.
     Бим подчинился. Автобус снова зарычал один из  пассажиров  подошел  к
шоферу и спросил, указывая на Бима:
     - Твоя собачка?
     - Моя, - ответил тот.
     - Ученая?
     - Не очень... Но умная. Видишь? Смотри: лежать!
     Бим лег.
     - Может, продашь собачку? Моя померла, а я стадо овец пасу.
     - Продам.
     - Сколько?
     - Четвертную.
     - Ого! - произнес пассажир и отошел, предварительно потрепав Бима  за
ухо, приговаривая: - Хорошая собака, хорошая.
     Очень знакомы эти добрые слова Биму,  слова  хозяина.  И  он  вильнул
хвостом чужому.
     Бим теперь вовсе не знал, куда едет. Но, глядя в ветровое  стекло  из
кабины, он примечал путь, как и всякая собака, едущая  впервые  по  новому
месту: так уж у собак заведено - никогда  не  забывать  обратный  путь.  У
людей этот инстинкт с веками пропал или почти пропал. А зря. Очень полезно
не забывать обратный путь.
     На одной из остановок тот хороший человек, от которого пахло  травой,
вышел из автобуса. Шофер тоже вышел, оставив Бима в кабине. Бим следил  за
ним, не спуская взор. Вот шофер указал в сторону  Бима,  вот  он  взял  за
плечо хорошего человека, а тот, улыбнувшись, достал бумажки  и  отдал  их,
затем, перекинув рюкзак через плечо, вошел в кабину,  снял  с  себя  пояс,
прицепил Бим за ошейник и сказал:
     - Ну, пойдем. -  А  в  нескольких  шагах  от  автобуса,  обернувшись,
спросил: - Зовут-то его как?
     Шофер вопросительно посмотрел на Бима, потом на покупателя и  ответил
уверенно:
     - Черное Ухо.
     - А ведь не твоя собака? Признайся.
     - Моя, моя. Черное Ухо, точно, - и поехал.
     Итак, Бим был продан за деньги.
     он понимал, что происходит не то, совсем не то. Но человек,  пахнущий
травой,  был  явно  добрый,  и  Бим  пошел  с  ним  рядом,   печальный   и
расстроенный.
     Шли, шли они молча, и вдруг тот человек обратился  непосредственно  к
Биму:
     - Нет, ты не Черное Ухо: так собак не зовут. А найдется твой хозяин -
отдаст мне мои пятнадцать рублей. Что за вопрос?
     Бим смотрел на него, склонив голову набок, будто  хотел  сказать:  не
понимаю тебя, человек.
     - А ты, брат, видать, с_о_б_а_к_а умная, х_о_р_о_ш_а_я.
     Вот и еще раз он сказал слова, так часто повторяемые хозяином. Теперь
Бим завилял хвостом в знак благодарности за ласку.
     - Ну, раз такое дело, живи со мной, - заключил человек.
     И пошли они дальше. Раза два Бим в пути  все  же  пытался  упираться,
натягивая поводок и указывал взглядом назад (отпусти, дескать,  мне  -  не
туда).
     Человек останавливался, гладил пса, говорил:
     - Мало бы что... Мало бы что.
     Тут бы пустяк: хватить за поясок разок другой и  -  пополам.  Но  Бим
знал: поводок для того, чтобы за него водили, чтобы собака шла не дальше и
не ближе положенного. И прекратил свои просьбы.
     Шли они сначала лесом.  Деревья  были  задумчивыми  и  молчаливыми  -
голые, холодные, успокоенные морозцем, трава в лесу пожухлая,  немощная  и
перепутанная, скучная. Тоска Биму, да и только.
     Потом потянулись озимые, ковром укрывшие  землю,  мягкие  и  веселые.
Стало Биму тут немного легче:  простор,  неимоверно  много  неба,  веселое
посвистывание человека рядом - это всегда было хорошо при  Иване  Иваныче.
Но когда дорога пошла по зяби - опять веселого мало: земля черновато-серая
с крапинками мела, а комков на ней никаких. Казалась она мертвой,  местами
полумертвой - распыленная, изношенная земля.
     Человек сошел с дороги, потоптал каблуком зябь и вздохнул.
     - Плохо, брат, - сказал он Биму. - Еще одна-две ч_е_р_н_ы_х_ б_у_р_и,
и конец землице. _П_л_о_х_о, б_р_а_т...
     Слова "плохо, брат" Биму очень хорошо знакомы от Ивана Иваныча, и  он
знал, что это означает уныние, печаль или "что-то не так", а слова "черная
буря" он принял, как "Черное Ухо" в неизвестной ему интерпретации.  Однако
то, что это относится  к  земле,  Биму  понять  недоступно.  Человек  явно
догадался об этом:
     - Конечно, ты - собака, и ты ничего не смыслишь. А кому скажешь?  Вот
я тебе, Ч_е_р_н_о_у_х, и жалуюсь... Погоди-ка!.. - Он посмотрел на Бима  и
добавил: - А пущай-ка ты будешь Черноух. Это по-собачьему - Черноух.  Само
вырвалось, так тому и быть.
     Ну и что? Еще не доходя до деревни, Бим уж  знал,  что  он  теперь  -
Черноух, человек-то много раз ласково повторял: "Черноух  -  это  хорошо".
Или так:  "Молодец,  Черноух,  идешь  хорошо".  Или  в  том  же  роде,  но
обязательно "Черноух".
     Так, за деньги, люди продали доброе имя Бима.  Хорошо  хоть,  Бим  не
знал этого, как не знал и того, что за те бумажки иные люди могут  продать
честь, верность и сердце. Благо собаке, не знающей этого!
     Но Бим теперь обязан забыть свое имя. Что ж поделаешь - тому, значит,
быть. Только не забудет он своего друга Ивана Иваныча.  Хотя  жизнь  пошла
иная, нисколько не похожая, на все, что было в прошлом, но его  забыть  он
не мог.
 
 
 
                           11. ЧЕРНОУХ В ДЕРЕВНЕ
 
     Деревня, куда привезли Бима, прямо таки удивила его. Здесь тоже  жили
люди, но все было не  так,  как  там,  где  он  родился  и  вырос.  Домики
маленькие  -  прямо  на  земле,  без  никаких  лестничных  площадок,   без
многочисленных порогов, двери не щелкают  замками.  Ночью,  правда,  двери
запирают на засов изнутри. Все домики покрыты ребристыми  серовато  белыми
листами. Утром, в одно и то же время, из каждого домика  идет  вверх  дым,
но, однако же, они не едут и не улетают никуда,  а  стоят  себе  ровненько
рядами и дымят тихо и мирно, без скрежета.
     Но самым поразительным для Бима (теперь Черноуха) оказалось  то,  что
вместе с людьми здесь живут разные животные и птицы: коровы,  куры,  гуси,
овцы, свиньи, знакомство с  которыми  состоялось  не  сразу.  У  животных,
позади каждого людского домика, свои домики, покрытые иной раз соломой,  а
иной  раз  камышом  и  огороженные  невысокой  просвечивающей  стеной   из
перекрученных палок и хворостин. И никто никогда  не  трогает  -  ни  люди
животных и птиц, ни животные людей, и никто  ни  в  кого  не  стреляет  из
ружья.
     В первый день Биму постелили сена в углу сеней. Человек привязал  его
за веревку, хорошо накормил и куда-то ушел, надев плащ.  Остаток  дня  Бим
провел в одиночестве, при полной тишине  и  безмолвии.  Перед  вечером  он
услышал, как зашуршали копытцами по земле овцы, как они вошли во двор, как
промычала корова внутри сарая (чего-то просила). А вскоре пришел и человек
тот, но теперь с мальчиком в плаще, в сапогах, на голове  шапка,  в  руках
длинная палка, лицо у  него  было  такое  же  коричневое,  как  у  доброго
человека, а пахло от мальчика овцами.
     - Ну, Алеша, смотри нового товарища, - сказал взрослый мальчику.
     Они подошли к Биму вплотную.
     - Папаня, а не укусит?
     - Нет, Алеша, такие  не  кусаются...  Ух  ты,  Черноух...  Черноух  -
хорошая собака. - И легонько похлопывал его по боку.
     Бим лежал и настороженно рассматривал мальчика. Тот тоже погладил:
     - Черноух... Черноух... - И обратился к взрослому: - Папаня,  а  если
отвязать - не убежит?
     - Подождем пока. - Он ушел в дверь, внутрь дома.
     Бим встал, присел, подал мальчику лапу, чем и сказал: "Здравствуй. Ты
- хороший".
     - Папаня! - крикнул мальчик. - Папаня, иди-ка!
     Тот вернулся.
     - Здравствуй, Черноух! - протянул ладонь мальчик.
     Бим еще раз поздоровался. Оба человека явно одобряли его  вежливость.
Эти первые минуты знакомства были важными для Бима: он  узнал,  что  того,
кто привел его сюда, зовут папаня, а мальчика - Алеша. Даже  обыкновенные,
ничем не примечательные дворняги скоро узнают имена людей, а Бим... Да что
там говорить! Мы уже знаем, что это за собака.
     Потом, уже в сумерках, пришла и  женщина.  Эта  была  одета  странно:
голова укутана двумя платками, ватник  на  ней  натянут  барабаном,  штаны
такие же, как у той  доброй  женщины  на  железной  дороге,  что  забивала
костыли. Но от этой пахло землей и свеклой (сладкий такой корень, каким  и
Бим, бывало, не брезговал). Она вошла в  дом,  о  чем-то  там  говорила  с
мужчинами, сразу же протопала через сени во двор с ведром в руках.  Теперь
Бим установил, не сходя с места: одна дверь из сеней - на улицу, другая  -
к животным, третья - в дом. Но до них не дотянуться - не пускает  веревка.
Вот пока и все, что узнал Бим.
     Он снова лег.
     Пахнет овцами, сильно пахнет, со двора. Что такое  овцы  -  Бим  знал
давно. Они живут, как думалось раньше, стадом и ходят по полю и ничего  не
делают, только едят и кричат.  А  около  них,  бывало,  всегда  человек  в
брезентовом плаще, с длинной палкой с крючком на конце. Один такой  как-то
подходил к Биму и Ивану Иванычу, когда они отдыхали у стога сена, жал руку
хозяину  и  еще  с  ним  был  большой  лохматый  пес.  Бима  он   встретил
воинственно. Сначала бежал на него с разлету и лаял жутко,  но  Бим  тогда
лег на спину, подняв лапы вверх, и сказал: "В чем дело? Разве я в  чем  то
виноват?"
     Корректность, конечно, победила грубость,  а  лохматый  пес,  обнюхав
Бима, полизал живот, отошел немного и расписался на камне. Бим  сделал  то
же самое.  В  общем,  это  означало:  миру  -  мир.  А  пока  хозяин  Бима
разговаривал с хозяином лохматого, они поиграли в  догонялки  и  пятнашки,
при этом Бим оказался и быстрее,  и  увертливее  настолько,  что  заслужил
нескрываемое уважение нового знакомого. Когда они  расставались  (надо  же
было идти за хозяевами!), то понюхали камень и переглянулись так:
     "Ты приходи когда нибудь сюда", - сказал Бим и попрыгал дальше.
     "Эх, работа..." - Сказал лохматый и поплелся к стаду, опустив голову.
     Так было. Вот и теперь пахнет овцами. Бим не мог не  вспомнить  Ивана
Иваныча при этом тревожащем память запахе: в чужих сенях, в чужом доме,  в
полутемноте сумерек без людей ему стало тоскливо-тоскливо.
     Потом он услышал, как о железо  ритмично  жужжали  какие-то  струйки:
жжих-жжих! Жжих-жжих! Бим не знал, что это такое -  жжих-жжих!  Незнакомые
звуки замолкли, и тотчас со двора, с тем ведром, вошла женщина. А из ведра
пахло молоком. Знаменито пахло! Ведро пахло молоком.  Знаменито  пахло!  В
городе такого запаха от молока Бим не чуял ни разу, а это - другое, но все
же молоко - это точно. В городе молоко  не  пахнет  человеческими  руками,
разными  приятными  травами  и  совсем  не  пахнет  коровой  -   вот   что
удивительно. А здесь все это вместе  смешалось  в  восхитительный  аромат,
поражающий  своей  обаятельной,  какой-то  розовой  пахучестью.  Не  будем
спорить: уж если человек иногда отличает молоко от "молока", то как же  не
заметить  того  нашему  Биму,  обладающему  сверхдальним  чутьем,  как  не
поразиться запаху, в котором человеческие  руки  перемешаны  с  цветами  и
травами. Потому-то он и вскочил быстро да и повилял  хвостом  женщине.  Но
вряд ли она могла понять восторг Бима.
     За долгие четыре года своей жизни он, к сожалению, так ни разу  и  не
видел,  как  доят  коров.  А  молоко  пахнет  все-таки  коровой.  Какая-то
неясность так и оставалась у Бима: он кое-чего не знал. Впрочем,  мало  ли
чего не знает любая собака? В этот ничего зазорного нет. А если какой  пес
и скажет, допустим, что он в_с_е знает, и уверен в том, что может поучать,
как и что делать и куда бежать, то даже курица ему не поверит, мало ли что
он сильнее курицы - не поверит.  А  такие  собаки  бывают,  скажу  я  вам.
Например,  скоч-терьер,  возьмите  вы  его:  он  делает   вид,   что   его
голова-кирпич  набита  разными  идеями   (борода!  длинные  усы  и  брови!
философ!), а на деле - бестолковый, командует, ругается  на  хозяина  день
при дне, как нервнобольной, финтит беспрестанно.  А  толку?  Да  никакого!
Одна внешность. А внутри пух либо вовсе пустота.
     Нет, Бим - другое дело: он искренен и  прям  сердцем.  Если  чего  не
знает, то такой и вид подаст: чего не знаю, того не  знаю.  Если  кого  не
любит, так и скажет: "Ты - нехороший человек. Иди отсюда! Гав!"  И  взлает
иной раз так, что дай бог!
     Женщину же, которая добывает где-то такое божественное молоко, он  не
мог не уважать. Потому-то он все смотрел и смотрел на ту  дверь,  в  какую
она ушла с ведром.
     Но кто-то подошел с улицы и решительно распахнул дверь.
     "Кто? - однозначно спросил Бим. - Гав!"
     Вошедший шарахнулся  из  сеней  обратно.  Из  дома  выскочил  папаня,
включил в сенях свет и спросил:
     - Кто тут?
     - Я, бригадир, - ответил незнакомец.
     Затем он вошел в сени, они пожали друг другу руки (значит,  друзья  -
лаять не положено) и подошли к Биму.
     Папаня присел на корточки, гладил Бима и говорил:
     - А ты молодец, Черноух. Молодец -  службу  знаешь.  Хороший  пес.  -
Отвязал его и впустил в комнату.
     Самое важное: в комнате была и хромая курица. Бим прицелился на  нее,
сделал стойку, приподняв  переднюю  лапу,  но  как-то  неуверенно,  а  это
означало,  что  он  говорит  присутствующим:  "Что  за  птица?  Что-то  не
приходилось..."
     - Смотри, бригадир! - воскликнул папаня. -  Да  он  же  золотой  пес,
Черноух, на все руки!
     Но поскольку курица - ноль внимания на Бима, то он сел, все-же искоса
посматривая на нее, что  на  собачьем  языке  означало  короткие  и  много
вмещающие слова: "Надо же... Туда же!... Ты еще мне!" И обратился взором к
присутствующим.
     - И кур не тронет! - восторгался Алеша.
     Бим внимательно наблюдал за ним, глядя в лицо.
     - А глаза! Маманя, а глаза!  Как  человечьи,  -  радовался  Алеша.  -
Черноух, иди _к_о_ м_н_е...
     Разве Бим не отзывался на искреннюю радость? Он подошел к Алеше и сел
около него.
     За столом пошла беседа. Папаня распечатал бутылку, маманя подала еду.
Бригадир выпил из стакана  все.  Папаня  -  тоже.  Маманя  -  тоже.  Алеша
почему-то не выпил, а ел ветчину  и  хлеб.  Он  бросил  кусочек  хлеба  на
середину пола,  но  Бим  не  сдвинулся  с  места  (надо  же  было  сказать
"возьми!")
     Интеллигент, должно быть, - заметил раскрасневшийся бригадир, -  хлеб
не кушает.
     Курица прихромала и утащила тот кусочек,  предназначенный  Биму.  Все
смеялись, а Бим внимательно-внимательно смотрел на  Алешу:  не  до  смеха,
если нет взаимопонимания даже и в атмосфере дружбы.
     - Подожди-ка, Алеша, - сказал папаня. Он положил  кусочек  хлебца  на
пол, отогнал курицу и обратился непосредственно к Биму: - Возьми, Черноух.
Возьми!
     Бим с удовольствием проглотил вкусный кусочек хлеба, хотя и был сыт.
     Бригадир тоже положил так же кусочек ветчины.
     - Нельзя! - предупредил он.
     Бим сидел. Курица бочком бочком подхрамывала к  ветчине,  но,  только
только хотела схватить, Бим фыркнул на нее,  чуть  не  толкнув  носом.  Та
закостыляла под кровать. Одним словом, комедия, да и только.
     - Черноух, в_о_з_ь_м_и! - разрешил бригадир.
     Бим вежливо скушал и этот кусочек.
     - Все! - кричал папаня. Он говорил  громко,  а  покраснев,  стал  еще
добрее... - Черноух - чудо преестественное! - и даже обнял его.
     "Хорошие люди", - подумал Бим. Еще  ему  понравились  усы  у  папани,
мягкие, шерстяные, что он ощутил, когда тот обнимал.
     А дальше пошел такой разговор, из  которого  Бим  понял  только  одно
слово - "овцы", но зато точнехонько определил,  что  двое  мужчин  вначале
стали спорить.
     - Ну, Хрисан Андреевич, давай о деле.  -  Бригадир  положил  руку  на
плечо папани. - Овцы хотят есть иль не хотят?
     - Хотят, - ответил папаня. - Только  мой  срок  кончился,  мне  -  до
покрова, а покров прошел.
     - Овцы частные, личные, а не колхозные, и они тоже желают  кормиться.
Мне уж колхозники уши прозудели: снега нету, корм под  ногами  есть,  овца
должна до снегу на подножном. И правильно говорят.
     - "Овцы - до снегу"... А я железный? А Алешка тебе - железный?
     - До снегу, Хрисан Андреевич, - твердил  бригадир.  -  Плату  положим
двойную. Понял?
     - Не буду, - твердил папаня. - Баба моя  на  свекле  закисла  -  надо
помогать, а ты - "до снегу".
     Но все-таки они похлопали по  рукам  друг  друга  вполне  согласно  и
кончили твердить "овцы до снегу". Затем бригадира проводили на крыльцо все
втроем, забыв про Бима.
     Что ж, он тоже вышел на крыльцо,  обежал  вокруг  двора,  постоял  за
плетнем,  постоял,  втянул  запахи  овец,  с  какими   связано   одно   из
воспоминаний   о   любимом   и   единственном   человеке,   и   присел   в
нерешительности.
     Ночь. Осенняя темная ночь в деревне,  тихая,  притаившаяся  от  зимы,
хотя и готовая ее встретить. Все  в  этой  ночи  неизвестно  Биму.  Собаки
вообще не любят путешествовать  ночами  (разве  что  бродячие,  избегающие
людей,  потерявшие  веру  в  человека),  а  Бим...  Что  и  говорить!  Бим
сомневался пока. Да и Алеша - такой хороший маленький человек.
     Сомнения прервал голос Алеши. Он тревожно, во весь голос закричал:
     - Черноу-ух!
     Бим подбежал и вошел за ним  в  сени.  Алеша  уложил  его  на  место,
подоткнул сено с боков, поласкал и ушел спать.
     Все затихло. Не слышно ни трамвая, ни троллейбуса, ни гудков - ничего
привычного.
     Новая жизнь началась.
     Сегодня Бим узнал, что папаня - еще и Хрисан Андреевич, еще он  же  -
отец, а маманя - еще и Петровна, Алеша же - так Алеша и есть. Кроме  того,
курицу он не презирал, но и не  уважал:  птица,  по  собачьему  разумению,
должна обязательно  летать,  а  эта  только  ходит,  потому  и  недостойна
уважения, как бескрылая  и  дефективная  к  тому  же.  Но  вот  овцы:  они
напоминают об Иване Иваныче от Алеши пахнет овцами тоже... От  Петровны  -
землей и свеклой... А такие запахи  земли  всегда  волновали  Бима.  Может
быть, и Иван Иваныч сюда придет...
     Бим уснул, притеплившись в духовитом сене. В таком сене, дух которого
вызывает невольную улыбку, даже человек засыпает немедленно, и  от  запаха
свежего сена у него возникает в очах голубой цвет перед сном. Бим  же  был
далеко и  чутьистее  человека,  поэтому  каждый  тончайший  оттенок  этого
аромата успокаивал, ублажал его тоску.
     Разбудил Бима крик петуха. Когда-то он его слышал не раз, но  не  так
близко,  а  этот   -   прямо   за   стеной,   громко,   протяжно,   гордо:
"Ку-ка-ре-ку-у-у!" Ему откликнулись все петухи на селе.  (Несколько  позже
Бим узнает, что этот петух - запевала и что такие петухи бывают сердитые.)
Бим сидел и слушал удивительную музыку, дальше она перекатывалась  волнами
по селу - то ближе, то дальше,  в  зависимости  от  того,  кому  подходила
очередь, что ли, а последним,  в  одиночку,  прокричал  какой-то  немощный
кукарешник, сипло, коротко и неподобно  петуху,  заслуживающему  уважения.
Потом, со временем, Бим разберется,  что  именно  такие  петухи  -  трусы,
убегают даже от чужого петуха, врывающегося во дворовые владения, хотя  по
всем  правилам  куриного  общежития  этот  трус  обязан   защищать   покой
подведомственных ему кур. А он убегает,  идол.  Зато  именно  такой  петух
безжалостен к чужим цыплятам - клюет, падаль такая, между  тем  как  любой
петух, если он не  лишен  чувства  собственного  достоинства,  никогда  не
клюнет цыпленка, забредшего невесть откуда. Такой вот и пропел  последним,
и только тогда, когда убедился, видимо, что не  ошибся  во  времени.  Люди
назвали бы такого петушишку конъюнктурщиком, но Биму было просто  напросто
смешно. Кстати, Бим вовсе не представлял, ввиду отсутствия опыта,  что  по
таким задохлым полупетухам никто никогда не отсчитывает время.
     Бим прилег и задремал. Вдруг снова прокатилось по  селу  из  конца  в
конец песнопение. И Бим снова сел и снова слушал с большим  удовольствием.
Потом - в третий раз, еще сильнее, голосистее и,  право  же,  возвышеннее.
Ах, здорово поют! Вот уж  здорово!  А  что  они  вытворяли  где-то  вдали,
представить невозможно! Бим пока не знал, что это раздеклешивали хором  на
колхозной птицеферме, по неписаным нотам, белые, как кипень, самоуверенные
петухи красавцы, а в  тот  раз  -  не  будь  он  запертым  в  сенях  -  он
обязательно сбегал бы посмотреть и послушать поближе такое чудо.  Но  сени
были его клеткой.
     В щель двери  мало  помалу  расслабленно  вползал  серенький  осенний
рассвет. Бим встал, обследовал сени: стоит кадушка с зерном, в одном  углу
- закромок с початками кукурузы, в другом - кочаны капусты. Вот и все.
     Вышла с ведром Петровна. Бим ее приветствовал. Она - во двор, и Бим -
во двор, следом. Она села под корову, Бим - неподалеку. Струйки  зазвенели
о ведро, а Бим засеменил передними лапами  от  удивления:  молоко!  Корова
стояла смирно и жевала про себя, без ничего -  будто  шептала  и  булькала
симпатичная живая цистерна с открытыми краниками.
     Петровна окончила дойку, позвала Бима (Черноух!), налила ему в  миску
молока, сказала: "нельзя", чуть постояла,  сказала:  "возьми",  засмеялась
добрым смехом и заторопилась в дом.
     Ах, боже мой, какое же это было молоко!  Тепленькое,  духовитое,  тут
тебе и травами отдает, и цветами, полем - всем вместе, а  еще  (теперь  уж
точно!), еще - руками самой Петровны, а  не  просто  человеческими  руками
вообще, как показалось Биму вчера на расстоянии. Бим вылакал все, вылизал,
сделал утренний туалет и быстренько обследовал двор. Корова приняла его  с
полным доверием, даже лизнула в голову, за что Бим притронулся языком к ее
шершавому, молочно пахучему носу. Овцы из за перегородки потопали на  него
копытцами, вроде бы угрожая, но тут же и успокоились, поскольку  уточнили,
что Бим не имеет никаких агрессивных намерений. Свинья и два  поросенка  в
первый раз не удостоили Бима  вниманием,  а  просто  перехрюкнулись  между
собой иронически и даже не пошевелились, хотя и лежали головами к Биму,  у
решетки. Так приняли его четвероногие. Но вот куры - это да-а! Собственно,
не сами куры, а красный петух. Он, как только слетел с  насеста,  захлопал
крыльями и зло заворчал: "Ко-ко-ко-ко-ко!" Да и бросился на Бима коршуном.
Красный петух с красным гребнем ударил грудью и когтями собаку. (Вот какие
петухи бывают!) Бим рыкнул на него в ответ и ударил лапой наотмашь. И тут,
в ту же секунду, петух, повесив крылья и пригнувшись, побежал в угол двора
к курам, собравшимся беспокойной стайкой участливых зрителей бежал  он  от
Бима в совершеннейшем унижении, а подскочил к ним уже  героем.  Да  еще  и
закричал: "Вот как я его! Вот как,  вот  как!"  Куры  в  один  голос  явно
хвалили петуха изо всей куриной силы. И что же вы думаете? Бим  пристально
посмотрел на петуха даже с уважением. Как ни говори, а Бим еще  не  видел,
чтобы птица напала так смело на собаку. А это все-таки что-то значит.
     - Что тут за переполох? - спросил Христиан Андреевич, выходя из сеней
во двор. И курам: - Цытьте, вы!
     Собаки испугались, оглашенные. Взял Бима за ошейник, подвел к  курам,
постоял так с ним и отпустил.
     Бим отошел и отвернулся: а ну их! С тех пор петух и куры не подходили
к собаке, но и бояться особо не боялись, а так - прококочет  иная  и  -  в
сторону с пути Бима. А ему что? Ходят куры, не летают,  не  плавают  опять
же,  никто  в  них  не  стреляет,  -  значит,  не  птица,  а  так  себе  -
смехоподобное существо. Петух - это, конечно, да: и на  крышу  взлетит,  и
предупредит о приближении чужого чуть ли не раньше Бима,  да  и  руководит
достойно - сам червяка не съест, а скличет подчиненных и, бывает,  поделит
даже. Так что петух вполне заслуживает своего звания.
     Ввиду того, что Бима пока не выпускали со двора  еще  с  неделю,  он,
как-то само собой, стал тут за главного:  ляжет  посреди  двора  и  следит
глазами. Кур он уже знал в лицо всех на четвертый день, а  когда  залетела
через плетень чужая курица, он ее так  разогнал,  так  разогнал,  что  она
долго еще тараторила, то убегая куда-то, то возвращаясь и топчась на одном
месте, оглядываясь в страхе и любопытстве. Смех, да и только!
     Поросенок, например, тот сам предложил знакомство на  короткую  ногу:
подошел к Биму, хрюкнул, чуть-чуть толкнул его влажным пятачком  в  шею  и
смотрел глупенькими белобрысыми глазенками. Бим лизнул его в  пятак.  Тому
неимоверно понравилось: он подпрыгнул  от  удовольствия  и  стал  копаться
около Бима, подковыривая под ним  землю.  Бим  снисходительно  перешел  на
другое место, а хрюшка опять к нему: поворчала что-то непонятное (свиньи и
собаки не понимают друг друга так  же,  как  иностранцы)  да  и  улеглась,
прижавшись к теплой  шерстистой  спине  Бима.  Поэтому  когда  в  один  из
холодных дней Биму стало не по себе (дверь в сени  закрыта  на  день),  то
никто во дворе не удивился тому, что Бим спал между поросятами  на  мягкой
подстилке, подогреваемый с двух сторон. Против такой дружбы и мама поросят
не возражала, даже наоборот, каждый раз, как Бим входил в их  жилище,  она
энергично стонала от прилива дружелюбия, но  вовсе  не  от  боли.  Кстати,
такую особенность свиного языка Бим отметил без труда, хотя  дальше  этого
он в языкознании не продвинулся и потом. Пожалуй, это и не столь  важно  -
знать язык. Собака и свинья - разные по всем статьям, но это не мешает  им
жить в мире и согласии.
     Кормили Бима очень хорошо, а кроме того, и поросята - уже росленькие,
в полроста от Бима - не возражали, если он у них иногда  снимал  пробу  из
корытца. Каждое утро он получал около литра молока, что здесь не считалось
ни во что. Казалось бы, что еще нужно собаке? Но двор  есть  двор,  клетка
лагерь, огороженный плетнем и всегда закрытыми воротами и калиткой. Не для
охотничьей собаки это дело - лежать, караулить кур, воспитывать поросят, -
нет и нет, да еще с таким выдающимся  чутьем,  каким,  как  мы  уже  давно
знаем, обладал наш Бим.
     Он уже привык ко двору, к его населению, не удивлялся сытой жизни. Но
когда с луга тянул ветер, Бим беспокойно ходил, ходил от плетня  к  плетню
или становился на задние лапы перед плетнем же, будто хотел  хоть  немного
приблизиться к высоте, и смотрел  вверх,  в  небо,  где  летали  голуби  -
легкие, вольные. Что-то внутри сосало, а он смутно  догадывался,  что  при
такой сытости и хорошем обращении не было чего-то самого главного.
     ...Ах, голуби вы, голуби, ничего-то вы не знаете  о  сытой  собаке  в
неволе!
     Бим почувствовал еще и то, что доверия к нему нет, раз не  выпускают.
Каждое утро Хрисан Андреевич с Алешей  выгоняли  своих  овец  со  двора  и
уходили с ними на весь день, в плащах,  с  палками.  А  Бима,  как  он  ни
просился, оставляли во дворе.
     И вот однажды Бим лежал, уткнувшись носом в плетень, а ветер приносил
вести: луг есть, где-то недалеко есть и лес. Свобода рядом! Увидел в щелку
- пробежала собака. Тогда-то ему стало невмоготу. Он  копнул  лапой  землю
под плетнем раз, другой, копнул  еще  и  пошел  трудиться  изо  всех  сил:
передними копал и совал землю под себя, а задними выбрасывал  дальше  даже
разлапистой можно работать, хоть и не в полную мочь.
     Неизвестно, что произошло бы потом, но, когда Бим почти уже  закончил
подкоп, вошли во двор овцы. Они увидели, как земля брызжет из под  плетня,
и шарахнулись обратно в калитку где стоял Алеша, пригнавший их с пастбища.
Овцы сбили Алешу с ног и  вдарились  вдоль  улицы  как  помешанные.  Алеша
побежал за ними, а Бим не обращал внимания ни на что: копал и копал.
     Но подошел Хрисан Андреевич, взял его за хвост.  Бим  замер  в  своей
норе, будто неживой.
     -  Затосковал,  Черноух?  -  спросил   Хрисан   Андреевич,   легонько
подергивая за хвост, тем и приглашая Бима обратно.
     Бим вылез. Что поделаешь, если тебя тянут за хвост!
     - Что с тобой, Черноух?! - удивился Хрисан Андреевич  и  отстранился,
оторопев. - Уж не сбесился ли ты?
     Глаза у Бима налились кровью, он нервно подергивался, водя  носом  из
стороны  в  сторону,  часто  часто  дышал,  будто   только-только   кончил
напряженную  охоту.  Он  беспокойно  забегал  по  двору  и  наконец   стал
царапаться в калитку, оглядываясь на Хрисана Андреевича.
     Тот, стоя посредине двора, глубоко задумался. Бим подошел к нему, сел
и говорил глазами совершенно отчетливо: "Мне надо туда, на простор.  Пусти
меня, пусти!" Он просяще  вытянулся  на  животе  и  заскулил  так  тихо  и
жалобно, что Хрисан Андреевич нагнулся и стал его ласкать:
     - Эх, Черноух, Черноух... И собака хочет воли. Куда-а  там!  -  Затем
зазвал Бима в сени, уложил на сено, привязал на веревку и принес  миску  с
мясом.
     Вот и все. Грустно. Сытая жизнь без свободы опротивела Биму.
     К мясу он не притронулся.
 
 
 
               12. НА ПРОСТОРЕ ПОЛЕЙ. НЕОБЫЧНАЯ ОХОТА. ПОБЕГ
 
     Утром, как и ежедневно, в доме Хрисана Андреевича все повторилось  по
заведенному  порядку:  пружина  трудового  дня   начала   распускаться   с
последних, третьих петухов, потом промычала корова, Петровна подоила ее  и
затопила печь. Алеша вышел поласкать своего, теперь уж любимого, Черноуха,
папаня задал корм корове и свиньям, посыпал зерноотходы курам, после  чего
все сели за стол и позавтракали. Бим в  то  утро  не  прикоснулся  даже  к
ароматному молоку, хотя Алеша и просил  его,  и  уговаривал.  Потом,  пока
родители хлопотали по дому, Алеша принес воды и вычистил  котух  коровы  и
еще раз просил Бима поесть,  совал  его  нос  в  миску,  но  увы,  Черноух
неожиданно стал почти совсем чужим. Под  конец  сборов  на  работу  Хрисан
Андреевич наточил огромный нож и засунул его над дверью.
     С солнцем Петровна укуталась в свои  толсты  -  Бим  взвыл  горько  и
безнадежно.
     И вот открылась дверь с улицы, вошел Хрисан Андреевич, отвязал Бима и
вывел на крыльцо, потом запер дверь снаружи,  направился  к  стайке  овец,
около которых стоял Алеша, передал ему из рук в руки Бима на веревке,  сам
зашел впереди овец и крикнул:
     - Пошли, пошли-и!
     Овцы  двинулись  за  ним  вдоль  улицы.  Из  каждого  двора   к   ним
присоединялись  то  пяток,  то  десяток  других,  так  что  в  конце  села
образовалась порядочная отара. Впереди все так же  шел  Хрисан  Андреевич,
позади Алеша с собакой.
     День выдался морозный, сухой, земля под ногами твердая,  почти  такая
же, как асфальт в городе, но более корявая, даже запорхали густо снежинки,
заслонив на короткое время и  без  того  холодное  солнце,  но  тут  же  и
перестали. Это была уже не осень, но еще и не зима, а просто настороженное
межвременье, когда вот вот  заявится  белая  зима,  ожидаемая,  но  всегда
приходящая неожиданно.
     Овцы бодро постукивали копытцами и блеяли, переговариваясь  на  своем
овечьем  протяжном  языке,  понять  который,  ну,  право  же,   совершенно
невозможно. Присматриваясь, Бим заметил: впереди отары, пятка в  пятку  за
Хрисаном Андреевичем, шел баран с кручеными рогами, а позади  всех,  прямо
перед  Алешей,  хроменькая  маленькая  овечка.  Алеша   изредка   легонько
подталкивал ее крючком палки, чтобы не отставала, и тогда кричал:
     - Папаня, осади малость! Хромушка не тянет!
     Тот замедлял шаг не оборачиваясь, а вместе с ним сбавляло ход  и  все
стадо.
     Бим шел на веревке. Он видел, как важно выступал папаня перед овцами,
как они  подчинялись  малейшему  его  движению,  как  Алеша  по  деловому,
сосредоточенно, следил за овцами,  сзади  и  с  боков.  Вот  одна  из  них
отделилась и, пощипывая желтоватую травку, потянула в  сторону  от  стада.
Алеша побежал с Бимом и крикнул:
     - Куда пошла-а?! - и бросил перед ней свою палку.
     Овца вернулась. Слева сразу три пожелали проявить самостоятельность и
побрели себе к зеленоватому пятну, но  Алеша  так  же  побежал  и  так  же
поставил их на свое место. Бим очень быстро сообразил, что ни одна овца не
должна отлучаться от сообщества, а в очередной пробежке с  Алешей  он  уже
гавкнул на ту овцу, что нарушала порядок и  дисциплину.  "Гав-гав-гав!"  -
Так же беззлобно, как и Алеша, предупредил  он  нарушительницу,  то  есть:
"Куда пошла?!"
     - Папаня! Слышишь? - крикнул Алеша.
     Хрисан Андреевич обернулся и прокричал одобрительно:
     - Молодец, Черноух!
     На склоне яра он поднял над головой палку  и  еще  прокричал  так  же
громко:
     - Распуска-ай! - а замедлив шаг, двигался теперь поперек хода отары.
     Алеша стал делать то же самое, как и отец, но здесь, позади, он шагал
торопливо, иногда перебежкой, прижимая овец к Хрисану Андреевичу. И  тогда
отара мало-помалу расходилась все шире и шире  и  наконец,  не  переставая
щипать травку, выстроилась в одну линию, не гуще, чем в три  четыре  овцы.
Теперь Хрисан Андреевич остановился лицом к овцам, окинул взором строй,  а
рядом с ним пристроился и баран вожак.  Пастух  достал  из  сумки  буханку
хлеба, отрезал корку и отдал ее почему-то тому барану. Бим не  мог  знать,
что баран вожак обязательно должен не только не бояться, а любить пастуха,
поэтому, по своему неведению, он  просто  видел  подтверждение  того,  что
папаня - человек добрый, и только. А папаня, если по совести,  был  еще  и
человек хитрый - баран ходил за ним иногда собакой и всегда  отзывался  на
голос. Не  Биму,  конечно,  постичь  всю  премудрость  пастуха.  А  Хрисан
Андреевич знал отлично, что глупый, отбившийся баран небольшой  отары,  да
еще если без собаки, уведет стадо невесть куда - только  проморгай,  засни
от усталости и от размора солнцепеком. Нет, тут баран  вожак  был  особый,
дрессированный баран, потому и Бима он принял с дорогой душой.
     Хрисан Андреевич закурил трубочку и сказал Алеше:
     - Ты не нажимай, не нажимай - тут кормок хороший.
     ...А что ты думаешь, дорогой мой  читатель?  Накормить  овцу  поздней
осенью - дело действительно премудро хитрое:  не  умеючи  если,  то  через
неделю полстада подохнет и на хорошем корму - затопчут его, и вся недолга,
а с толком если, то и на посредственном выпасе овца будет сытая и  жирная.
Ухитряется  же  Хрисан  Андреевич  накормить  стадо  по  пустырям,  да  по
окрайкам, да перед носом у тракторов, когда они пашут зябь,  а  для  этого
требуется определенный талант, и призвание, и любовь к животным.  Огромный
труд - пасти овец, а в общем-то,  и  красивый  труд,  потому  что  человек
пастух, иногда даже и не задумываясь над тем, чувствует себя  неотъемлемой
частицей природы и ее хозяином и  добродеем.  Вот  в  чем  соль.  Читатель
простит, что я на время забыл о нашем  Биме  и  заговорил  о  человеке  на
просторе поздней осенью.
     Итак, овцы с дружным перетреском щипали короткую  травку  и  хрумтели
так согласно, что все это  сливалось  в  один  сплошной  звук,  спокойный,
ровный, умиротворяющий. Теперь папаня и Алеша были близко друг от друга  и
говорили уже тихо, не крича, как раньше, издали.
     Алеша спросил:
     - Папаня, спустить Черноуха?
     - Давай пробовать. Не должон бы  убечь  сейчас:  от  воли  не  бегут.
Спущай. Но сперва отстань, поиграй с ним - не колготи овцу.
     Алеша подождал, пока отара отошла подальше, отвязал веревку и  весело
крикнул:
     - Черноух! Побежали! - тут он кинулся с горы в яр, топоча сапогами  и
подпрыгивая.
     Бим обрадовался неимоверно. Он тоже  подпрыгивал,  стараясь  на  бегу
лизнуть Алешу в щеку, отбегал в сторону и стрелой возвращался в восхищении
полной свободой потом схватил какую-то палку, помчался к Алеше, сел  перед
ним. Алеша взял ту палку, бросил в сторону и сказал:
     - Подай, Черноух!
     Бим принес ее и отдал. Алеша еще раз бросил, но теперь  не  взял  изо
рта Бима, а пошел вверх из яра к отаре, приказав:
     - Черноух, держи. Неси!
     Бим пошел за ним с поноской.  Когда  поднялись  вверх,  вместо  палки
Алеша вложил в рот Бима свою шапку. Бим понес и ее с удовольствием.  Алеша
же бежал вприпрыжку и повторял:
     - Неси, Черноух. Неси, мой молодец, вот хорошо. Вот хорошо.
     Но к отаре они подошли тихо ("не колготи овцу"). Алеша скомандовал:
     - Отдай папане.
     Хрисан  Андреевич  протянул  руку.  Бим  отдал.  Новое  его  качество
открылось для пастухов неожиданно. Все трое были в восторге.
     А не больше как через неделю Бим сам, своим умом дошел,  что  у  него
появилась обязанность: поворачивать самовольных овец к стаду,  следить  за
ними, когда они распущены в линию, но не  возражать,  когда,  войдя  перед
вечером в село, они разбредались стайками по домам.
     Бим познакомился с двумя  собаками,  охраняющими  огромную  колхозную
отару, где было три пастуха, и все взрослые, и все  тоже  в  плащах.  Хотя
отары колхоза и колхозников никогда не сближались и не смешивались, но при
коротких осенних остановках на тырлище Алеша бегал к колхозным пастухам, а
Бим,  вместе  с  ним,  к  колхозным  собакам.  Хорошие  собаки:   палевые,
шерстистые, большие, но смирные, спокойные  они  даже  и  играли  с  Бимом
спокойно и снисходительно, вокруг стада ходили тихо, пешком, а не так, как
Бим - вприпрыг или стелющимся галопом: с чувством собственного достоинства
собаки. Нравились они Биму. И овцы тоже хорошие.
     Началась вольная трудовая жизнь и для Бима.  Хотя  они,  все  втроем,
возвращались усталые и оттого притихшие, но это была воля и доверие друг к
другу. От такой жизни не бегают и собаки.
     Но однажды, как-то вдруг, посыпал  снег,  закрутил  ветер,  закружил,
заметелил. Хрисан Андреевич, Алеша и  Бим  сбили  овец  в  круг,  постояли
немного, да и повели стадо в село среди дня. На овцах был белый  снег,  на
плечах людей снег, на земле снег. Белый снег всюду,  только  один  снег  в
поле - больше ничего. Заявилась зима, свалилась с неба.
     То ли Хрисан Андреевич решил, что такой собаке, как Бим, не  положено
спать с подсвинками или сидеть на веревке, то ли почему-либо  другому,  но
Бим перешел теперь ночевать в теплейшую будку, сколоченную в углу  тех  же
сеней и набитую мягким сеном. А вечерами он входил в дом как член семьи  и
оставался там, пока не поужинают.
     - Не может того быть, чтобы - зима.  Рано,  -  сказал  как-то  Хрисан
Андреевич Петровне.
     Слово "зима" повторяли они в разговоре часто, о  чем-то  беспокоились
впрочем, Бим знал: зима - это белый холодный снег.
     В тот вечер Петровна  пришла  вся  запорошенная  снежком,  мокрая,  с
обветренным и опухшим лицом. Бим видел, как она раздевшись, трясла  руками
и стонала. Руки у нее были в красноватых трещинах и землистых пятнах,  как
бы в подушечках, похожих на подушечки пальцев  Бима.  Потом  она  опустила
руки в теплую воду, отмывала их, долго  долго  втирала  мазь  и  охала.  А
Хрисан Андреевич смотрел на Петровну и о чем-то вроде бы горевал (чего Бим
не мог не заметить по его лицу).
     А следующим утром он наточил ножи, и все  вчетвером  вышли  из  дому:
Петровна, Хрисан Андреевич, Алеша и Бим. Сначала шли ровным  белым  полем,
покрытым мелким снежком - в пол лапы, не больше, так что идти было  легко.
Вокруг  тихо,  но  холодно.  Потом  они  оказались  на  поле,  где  рядами
разбросаны кучи - буртики свеклы, сложенной  листами  наружу  и  прикрытой
сверху листами же. У каждой кучки сидели женщины, одетые  так  же,  как  и
Петровна, и что-то делали, молча и сосредоточенно.
     Все четверо подошли к одному такому буртику, сели вокруг него, и  Бим
стал внимательно смотреть, что же  тут  происходит.  Петровна  взялась  за
ботву, вытащила свеклу из кучи, ловко повернула ее корнем  к  себе  и  чик
ножом! - листья отлетели. Еще чик-чик по головке свеклы! - головка чистая.
И бросила в сторону, рядом с собой. Хрисан Андреевич повторил за нею все в
точности. Алеша - тоже, даже ловчее, чем папаня. И пошло! Чик-чик! - долой
ботва. Чик-чик! - чистая головка. Трах! - свекла в стороне, уже  в  новой,
очищенной, кучке.
     Невдалеке, у такого же буртика свеклы, сидела женщина, одна, и делала
то же самое. У следующего - тоже, но уже два три человека вместе. И так на
всем поле: свекла шалашиками, укутанные женщины с потрескавшимися ладонями
и припухшими от холода лицами.  Все  работали  или  в  легких  брезентовых
рукавицах, или голыми руками. Чик-чик! - нет ботвы. Чик-чик! - нет  ботвы.
Чик-чик! - человек бросает нож и дует ртом  на  ладони,  трет  их  друг  о
друга, и снова: чик-чик! - чистая головка. Как часы!
     И холодно. Следя за ножами, Бим начал зябнуть, а потом вспряжнулся  и
стал обследовать местность поблизости, не  отбиваясь  далеко.  Согрелся  и
вернулся обратно к своим, хотя по пути его  приглашали  и  другие  женщины
(все на селе уже знали, что такое Черноух).
     Потом  к  ним  подошла  та  женщина,  что  сидела  и  работала   одна
одинешенька - молодая, но тощая. Она на что-то жаловалась,  сморкалась  на
землю, затем села рядом с Петровной и показывала ей  руки.  Петровна  тоже
протянула ей свои ладони.  Женщина  пригорюнилась,  закашлялась,  прижимая
брезентовой рукавицей грудь, и затихла. А звали ее Наталья.
     Петровна - чик-чик! Хрисан Андреевич - чик-чик! Алешка -  чик-чик!  И
дуют на руки, и трут щеки. Петровна - чик-чик! И вдруг - блюк!
     У той женщины горемыки из глаз упала на  лист  капля.  Она  закрылась
рукавом и ушла к себе, к своей свекле.
     - Избави боже, еще и ты  не  застудись,  -  сказала  Петровна  Алеше,
подошла, поправила ему теплый платок под шапкой, подоткнула на шее,  сняла
с себя холщовый кушак и опоясала Алешин меховой кожушок.
     Бим тоже тыкался носом в Алешин кожух, помогал  Петровне.  Но  Алеша,
как установил Бим, вовсе не так уж и озяб, как казалось, наоборот, он  был
гораздо теплее папани и Петровны (Бим-то уж чувствовал это лучше людей).
     - Слышь, Алеша, - сказал Хрисан Андреевич, работая  ножом  за  двоих.
(Бим навострил уши.) - Поди-ка побегай с Черноухом, погрейтесь маненько.
     И вот Бим бежит перед мальчиком по свекловичному  полю,  закаменелому
от мороза. Прошли они поле поперек, Алеше стало жарко, и  он  снял  шапку,
развязал платок, сунул его за пазуху, шапку надел, приподняв  у  нее  уши.
Рядом с лесной полосой в густой траве, Бим приостановился, потянул воздух,
забегал челноком и неожиданно для Алеши замер в стойке.
     Алеша подбежал к нему:
     - Что тут, Черноух?
     Бим стоял неподвижно и ждал  приказа.  Алеша  сообразил-таки,  в  чем
дело:
     - Пужай! Пужай!
     Бим ждал магического слова "вперед", но Алеша крикнул еще громче:
     - Пужай!
     Бим пошел на подводку и поднял на крыло стайку куропаток.
     Недолго думая Алеша побежал обратно вместе с Бимом.  Бим  понял,  что
снова у них нет взаимопонимания - Алеша не знает слов  Ивана  Иваныча,  но
все-же  бежал  рядом.  А  тот,  запыхавшись  и  раскрасневшись,  рассказал
родителям, как Черноух нашел куропаток и "спужнул" их.
     -  О_х_о_т_н_и_ц_к_а_я  собака  Черноух,  ученая,  -  одобрил  Хрисан
Андреевич. - Ружье бы нам, Алешка! И на охоту. А?
     Ружье? Охота? Какие знакомые и дорогие слова для Бима! Он знает,  что
это значит.
     Бим завилял хвостом, заласкался к  Алеше,  к  Хрисану  Андреевичу,  к
Петровне, он говорил им на своем языке отчетливо  и  ясно.  Но  его  никто
здесь не понял: никто не пошел за ружьем и никто не пошел на охоту  и  без
ружья. Бим сел за спиной Алеши, прижавшись к  кожуху,  и  задумался  -  по
крайней мере, такой у него был вид.
     Уже в сумерках они вернулись домой,  усталые  и  прозябшие.  А  через
несколько дней и вовсе перестали ходить на свеклу - кончили свою делянку.
     Теперь Петровна никуда не уходила и была явно тому рада. Она все  дни
что-нибудь делала:  чистила  корову,  стирала  белье,  мыла  полы,  рубила
капусту, сбивала масло, топила  печь,  варила,  шила  на  машинке,  чинила
одежду, выносила корове лохань - всего не перечислишь. Бим  следил  за  ее
работой.
     За Алешей приходила чистая женщина с книжками, журила Петровну (но не
сердито, как отметил Бим),  обе  они  повторяли  слова:  "Алеша",  "овцы",
"свекла". На следующий день, утром, Алеша ушел с книжками и  так  пропадал
теперь ежедневно. Хрисан Андреевич отправлялся к сроку куда-то с вилами, а
по возвращении от него пахло навозом.
     В один из обычных вечеров,  когда  собрались  все  и  ужинали,  вошел
человек -  высокий,  широкий,  костистый,  крупнолицый,  но  с  маленькими
лисьими глазками и в лисьей шапке.  Бим  приметил,  что  Хрисан  Андреевич
глянул на вошедшего без улыбки, а из-за стола не поднялся  навстречу,  как
всегда, и руки не подал.
     - Здорово были, - равнодушно сказал гость, не снимая шапки.
     - Здравствуй, Клим - ответил Хрисан Андреевич. - Садись.
     Тот сел на лавку, свернул громадную  цигарку,  рассматривая  Бима,  и
спросил:
     - Так это и есть Ч_е_р_н_о_у_х? (Бим  навострился.)  Пропадет  собака
б_е_з о_х_о_т_ы. Иль убегет. Продай: дам двадцать пять.
     - Непродажная, - сказал Хрисан Андреевич и теперь вышел из-за  стола,
закончив ужин.
     Бим на расстоянии в три шага легко понял: от гостя пахнет зайцем.  Он
подошел, обнюхал, вильнул хвостом и глянул в  лицо  лисьей  шапки,  что  и
означало на языке Бима: "Понимаю - охотник".
     - Видишь? - спросил Клим. - Чует Черноух, с кем дело  имеет.  Продай,
говорю.
     - Не продам, Клим, не продам. Дело  прошлое  -  даже  Алеша  не  знал
сперва, - послал я три рубля в редакцию  в  областную  и  дал  объявление:
"Пристала собака охотницкая, белая, с черным  ухом".  Получил  ответ:  "Не
объявляйте, пожалуйста. Пусть живет до срока". В чем дело -  не  знаю,  но
чую - собака эта важнецкая, беречь надо.
     - А ты загубишь. Продай, - настаивал Клим, начиная сердиться.
     - Дела не будет, - отрезал Хрисан Андреевич. - Так - бери на охоту, а
приводи в тот же день. Пущай Черноух породу соблюдает, как ему  по  уставу
положено.
     - Так-что непродажная, - вмешался и Алеша.
     - Ну, так и так, - недовольно заключил Клим, потрепал Бима по холке и
ушел.
     После ужина,  под  фонарь,  христиан  Андреевич  заколол  валушка  и,
подвесив за задние ноги на распялке, снял с него шубу,  выпотрошил,  обмыл
тушку и оставил ее в сарае до утра.
     Петровна весь вечер то укладывала яйца в корзину, то  набивала  банки
сливочным маслом или заливала топленым. Она потом аккуратно  устанавливала
их в базарные, из белых хворостинок, корзины.
     Вот теперь-то Бим уловил, что от всего этого (барашек без шубы, яйца,
масло, корзины) пахнет городским базаром. Ему ли не знать! Весь  город  от
края до края он изучил в поисках Ивана Иваныча. И Бим заволновался: базар,
город, корзины, своя собственная квартира - все  связалось  в  одно:  Иван
Иваныч там. Ночь он не сомкнул глаз.
     Утром, рано-рано, Хрисан  Андреевич  завернул  уже  твердую  тушку  в
чистую мешковину, обмотал шпагатом и вскинул на плечо. Петровна надела  на
коромысла две корзины, подняла и  положила  его  на  оба  плеча.  Как  Бим
просился с ними! Он ясно же говорил, втолковывал им настойчиво: "Мне  надо
с вами. Я - туда. Возьмите".
     Никто не понял его переживаний. Больше того, Хрисан Андреевич сказал,
поправляя и прилаживая к плечам тушку:
     - Придержи-ка, Алеша, Черноуха - как бы не убег за нами.
     Алеша взял его за ошейник и придержал на крыльце. А папаня и  маманя,
каждый с тяжелой ношей, медленно пошли к шоссе,  к  автобусной  остановке.
Бим провожал их взглядом, не обращая внимания на ласку  и  уговоры  Алеши,
провожал, пока они не скрылись из виду.
     Вскоре пришел Клим с ружьем и рюкзаком. Охотничьей сумки и патронташа
на нем нет (недостаток экипировки Бим отметил немедленно). Но  все-таки  -
ружье! - вот в чем смысл. Бим доверчиво  потянулся  к  охотнику  и  тут-же
установил, что патроны насыпаны в карман. Тоже непорядок большой.  Главное
же - ружье. За человеком с ружьем он пойдет куда угодно. Надолго или  нет,
а пойдет. Такая уж натура у легавых собак, и Бим  не  был  исключением:  у
него на какой-то срок затихла тоска, возникшая в последний  день,  -  даже
так. В отношении к ружью Бим был обыкновенной охотничьей собакой. Не  надо
его обвинять в отсутствии логики, истину  он  постигал  только  практикой,
хотя и был умнейшей собакой из собак. Ему  еще  много  предстоит  пережить
только от одного того, что он - собака. Не будем обвинять.
     - Пошли-ка, Черноух, на охоту, - сказал Клим.
     Бим запрыгал перед ним: "На охоту, на охоту!"
     Клим же взял его на поводок, а Алеша предупредил:
     - Дядя Клим, когда  Черноух  станет,  вытянется,  замрет,  то  тут  и
куропатки. Ему надо крикнуть так: "Пужай!", а то с места не сойдет.
     - Аль правда?
     - Ну дык! Знаю же, - степенно ответил Алеша. - Мне вот уроки учить, а
то бы показал сам.
     - Мы тоже кой-чего понимаем. Не впервой, - заверил Клим.
     Итак, после большого перерыва  и  многих  переживаний  Бим  пошел  на
охоту. Сначала им ничего и не попадалось, кроме норы вонючего хоря.
     - Рой, - сказал Клим.
     Бим такого не понимал, отошел в сторону и сел в недоумении.
     К середине дня сильно потеплело. Солнечно, тонкий слой снега  раскис,
под лапами уже хлюпала грязь, очесы на ногах Бима обмокли и вымазались, он
стал поджарым и невзрачным, как и всякая мокрая легавая. Но Бим  искал  по
всем правилам - челноком впереди Клима, поперек и с поверочным заходом. На
опушке кустарникового колка Бим стал по куропаткам.
     Клим крикнул:
     - Пужай!
     Бим даже вздрогнул от басового рыка и поднял  куропаток  рывком,  без
подводки (ай, какая ошибка!), но выстрела не последовало.  Бим  обернулся.
Охотник засовывал патрон в одностволку, а никак. Потом стал его  вынимать,
тоже - никак.  Бим  сел,  не  сходя  с  места  подъема  куропаток,  и,  не
приближаясь, однако, к охотнику, следил за ним. А Клим стал ругаться  так,
как ругаются вечером на тротуаре пьяные: качаются и ругаются друг на друга
или просто в черную ночь. Этот же и не качался, а  ругался.  Хотя  Клим  в
конце концов вынул патрон, вставил другой и закрыл ружье, но  был  злой  и
чем-то напоминал серого.
     - Ну, ищи! - приказал он Биму. - Черноух, ищи!
     Отвернувшись и выходя против ветра на челнок, Бим сделал вид: "Ну что
ж, буду искать".
     Но что-то такое апатичное взяло, что-то такое апатичное  появилось  в
прихрамывающей побежке, не та уже прыть, что до  подъема  куропаток.  Клим
принял это как физическую слабость собаки, не понимая того, что у Бима это
самое означает начало сомнений в человеке: вот так,  искоса,  оглядываться
на него, не останавливаясь  и  не  приближаясь,  держась  на  почтительном
расстоянии. Он как бы и не искал, а только следил  за  охотником,  но  это
только казалось.  Страсть  необоримая,  страсть  вечная,  пока  существуют
охотничьи собаки, взяла свое. В сущности, Бим шел за ружьем, а вовсе не за
Климом.
     Неожиданно он поймал запах зайца. По этим  зверькам  Иван  Иваныч  не
охотился с Бимом, хотя раза два-три Бим и делал по ним стойку.  Они  ведь,
эти зайцы, не держат стойку ничуть: только приостановись,  а  он  -  теку.
Гонять за ним нельзя - хозяин не разрешал. Летом, правда, они кое-как  еще
лежат и под стойкой, но Иван Иваныч всегда отзывал Бима.  Одного  зайчонка
величиной с ладонь даже отнял из под лапы и пустил на волю. Так что заяц -
не птица. Однако Бим настроил нос на струю, идущую от зайца, пошел точно и
стал на стойку - мокрый, чуть кособокий на испорченную лапу. Нет,  уже  не
та стойка у калеки. Не та художественная стать.
     - Пужа-ай! - заорал Клим.
     Заметим, в мягкую погоду, а тем более в раскисшей грязи,  заяц  лежит
крепко, а Бим пока все еще не стронулся  с  места,  будто  хотел  сказать:
неправильно кричишь-то.
     - Пужа-ай, черт хромой! - рыкнул Клим.
     Поднял зайца Бим и прилег, как и полагается перед выстрелом.
     Клим бабахнул, как пушка. Заяц бежал, но все медленнее  и  медленнее.
Потом сел, потом спрятался в борозде и пропал из глаз.
     Клим кричал дико:
     - Ату, ату его! Ала-ала-ла-ла!
     - Ату! - и бежал по направлению, где спрятался заяц.
     Бим, хотя и  запрыгал  рядом  с  Климом,  знал  точно,  что  все  это
происходит не по правилам: охотник не должен бежать  собакой,  Бим  и  сам
найдет, если надо, - даже зайца, если приказал бы Иван Иваныч.
     Клим остановился, запыхавшись, и неистово орал:
     - Ищи, балда! Калека чертова!
     Пошел Бим как-то обиженно. И без этого запах зайца не так-то  уж  его
интересовал и раньше, а тут - позади топает ногами балда. Но все же следом
Бим дотянул, стал в стойке, дождался противного "пужай" и  размахнулся  на
подъем зайца. Но тот буквально выполз из борозды и заковылял, как больной.
Клим выстрелил, а заяц бежал. Еще выстрелил, а заяц  тихо-тихо  ковылял  с
приостановками. Бим лежал, как  и  полагается,  несмотря  на  грязь,  ждал
приказа.
     А Клим рычал:
     - Ату, гад! Ату его, балда! - и указывал на зайца.
     Бим вновь нашел затаившегося подранка и опять сделал стойку.  Третью!
И опять балда промазал. И снова заяц побежал.
     Так Клим и не смог понять в своем озлоблении, что Черноух не  приучен
рвать подранков и душить их,  что  это  ниже  достоинства  интеллигентного
сеттера, что сеттер не терпит таких охотников, как он. Когда  в  последний
раз заяц скрылся из виду (он пошел несколько бодрее -  видимо,  рана  была
открытой), Клим снова рассвирепел: он подошел  вплотную  к  Биму  и  часто
повторял слово "мать", зло, с ненавистью: явно проклинал Бима.
     Бим отвернулся сидя, собираясь уходить от ружья. И тут Клим с размаху
ударил его изо всей силы носком громадного сапога в грудь снизу...
     Бим охнул. Как человек, охнул.
     "О_о_х! - вскрикнул протяжно Бим и упал. - Ой, ой... - говорил теперь
Бим  человеческим  языком.  -  Ой...  За  что?!"  И  смотрел   мучительным
страдающим взглядом на человека, не понимая и ужасаясь.
     Потом он с трудом встал на четыре лапы, покачался чуть-чуть и  рухнул
вновь, шевеля лапами.
     - Что ж я наделал! - схватился за  голову  Клим.  -  Теперь  придется
четвертную отдавать. Пропали  деньги!  -  И  затрусил  скоро-скоро,  будто
убегая от взгляда Бима.
     в тот день Клим не появился в селе, а где-то  прошлялся  до  ночи.  В
полночь, крадучись огородами, заполз в свою хату, что на самом краю села.
     Что же Бим? Где он?
     Он остался один на сырой, холодной земле,  один  одинешенек  на  всем
белом свете. Внутри что-то оборвалось  от  удара,  и  это  "что-то"  стало
теплым, оно захватило дыхание, сперло грудь, оттого он и потерял сознание.
Но вот он кашлянул, его  стошнило,  вздохнул  -  дышать  больно.  Еще  раз
схватил воздух открытым ртом и откашлялся.  С  усилием  приподнял  голову:
поле качалось так, будто Бим плыл по волнам  в  половодье.  Он  натужился,
сел: поле качалось, солнце качалось, как подвешенное на веревке.
     Сегодня  с  Бима  спросили  больше  того,  что  он  может   от   него
потребовали: т_ы д_о_л_ж_е_н, о_б_я_з_а_н сделать то, чего н_е м_о_ж_е_ш_ь
сделать против своей собачьей чести и совести. За неисполнение  жестоко  и
свирепо избили. А он, Бим, не позволит душить подранка.
     "За что-о-о... За что-о-о... -  скулил  тихонько  Бим.  Где  ты,  мой
добрый друг... Где-е? Где?.." - Все тише и тише жаловался Бим, а наконец и
замолк.
     Со стороны показалось бы, что лежит в открытом слякотном поле мертвая
собака. Но это было не так.
     Вот он приподнял зад, укрепился на ногах - не упал. Переступил раз  -
не упал. Постоял. Переступил второй раз.  И  заскоблил  по  пашне,  волоча
лапы, перечеркивая свой собственный след.
     ...О великое мужество и долготерпение собачье! Какие силы создали вас
такими могучими и неистребимыми, что даже в предсмертный  час  вы  движете
тело вперед? Хоть помаленьку, но вперед. Вперед,  туда,  где  может  быть,
окажется доверие и доброта к несчастной, одинокой, забытой собаке с чистым
сердцем.
     И Бим шел. Еле шел, но все-таки шел. На губах выступила кровь,  а  он
шел. Кашлял кровью, а шел. Спотыкался, припадая на колени, и шел.  Ложился
от бессилия на холодную землю, вставал и вновь продвигался вперед еще.
     У  ручья  жадно  напился  воды  -  стало  чуть  легче.   Что-то   ему
подсказывало: от воды  уходить  не  надо.  Он  действительно  добрался  до
ближайшей скирды, через силу просунулся под нависшую  до  земли  солому  и
затих.
     Сколько  Бим  пролежал  в  забытьи,  он  не  знал,   но,   очнувшись,
почувствовал острую боль в груди, голова закружилась, и он, ощутив нутром,
что сейчас что-то произойдет с ним, выполз из соломы. Полежал на  открытом
воздухе. Ощутил, что шерсть стала сухой.  Сел.  Осенняя  трава  теперь  не
качалась, скирда не качалась, солнце - тоже, и оно теплое, немножко греет.
Бим доплелся до ручья и вновь пил, пил, пил. Отдыхал немного и опять  пил,
уже маленькими глотками. Он  заметил  недалеко  от  ручья  степную  осоку,
мелкую и еще зеленую, похожую на пырей (морозы не  скоро  ее  берут).  Бим
стал есть осоку. Что ему подсказывало  об  этой  невзрачной  травке,  люди
никогда так и не узнают, но он-то знал: обязательно надо есть именно ее. И
ел. Потом попалась уже присохшая запоздалая ромашка,  а  на  ней  прижатые
осенью полусухие цветы. Он ел и ромашку. Еще вернулся к ручью,  напился  и
пошел к деревне. Шел вперед и вперед.
     Так-таки и добрел, когда уже смеркалось. Нет, Бим не пошел в деревню.
Как-же! Туда побежал Клим... Нет, за ним он не пойдет.  Клим  может  взять
снова за ошейник и тогда... Нет, такого не будет.
     Бим устроился в  остатках  копны,  отлежался  немного.  Почуял  рядом
стебель лопуха, попробовал его - сухой, отгрыз его вровень с землей и стал
щипать корень, вгрызаясь в глубину. Это он тоже знал, что уж лопух-то надо
есть обязательно.
     велики и многогранны лечебные познания  собаки.  Отпустите  собаку  в
начале бешенства в лес: через две три  недели  она  придет  истощенная  до
полного бессилия, но здоровая. Заболела собака желудком - ведите в лес или
в степь и поживите с ней пару  тройку  дней:  она  вылечит  себя  травами.
Именно у собаки и надо учиться, как ее лечить. Природа закрепила настолько
богатые "знания" у собаки, что  чуду  этому  люди  никогда  не  перестанут
удивляться.
     ...Ночь прошла. Большая, осенняя, ноющая внутри ночь.
     Прокричали первые петухи. Бим не  стал  дожидать  вторых  и  третьих,
последних, рассветных. Он поднялся, но никак не мог сдвинуться с места  от
боли в груди. Но все же с усилием размялся, дважды ложась и вставая вновь,
да и побрел тихонько.
     Он притащился к Хрисану Андреевичу, взобрался через  два  порожка  на
крыльцо и прилег. В доме было безмолвно.
     Кто знает, может быть, он не ушел бы отсюда сегодня, но рядом, совсем
рядом, прошел Клим, тихо, крадучись вором. Бим  задрожал.  Бим  готов  был
защищаться  до  последнего   издыхания.   В   Биме   проснулась   гордость
обреченного, когда тому больше нечего терять.  Но  Клим  перегнулся  через
балясину и сказал полушепотом:
     - Пришел, Черноух, - и торопливо,  трусливо  потопал  обратно,  будто
повеселел.
     У Бима не было сил, чтобы догнать и мстить за коварный, жестокий удар
сапогом, лаять он не мог, потому что, кроме хрипа, из этой попытки  ничего
не получилось в искалеченной груди. Но Бим не желал  и  того,  чтобы  Клим
вдруг пришел и пытался взять его.  И  вот  он  встал,  тихо  обошел  двор,
принюхался к подсвинкам, к корове, овцам, чуть посидел  и  пошел  из  села
вон. А как хотелось прилечь у друзей поросят!
     ...Пропели третьи петухи. Светало.
     По направлению к  шоссе  шла  собака.  Голова  опущена,  хвост  висел
безжизненно, как у бешеной, со стороны она и могла бы показаться  бешеной,
в  последней  стадии  болезни:  вот  вот  рухнет,  наткнувшись  на  первый
попавшийся предмет, и умрет тут-же. Это был наш Бим, наш добрый  и  верный
Бим. Он шел искать своего хозяина. Ивана Иваныча. Шел точно старым  путем,
по которому его вели сюда.
     От деревни до остановки  автобуса  было  километров  пять  шесть,  но
где-то на полпути Бима снова оставили силы, он едва дотянул до стога сена.
Кто-то, воруя ночами, продергал в стоге дыру - туда Бим и забрался.  Лежал
там долго, почти весь  день,  а  перед  заходом  солнца  вышел  из  своего
ухорона. Хотелось пить, но воды не было. Боль сверлила грудь, хотя  дышать
стало легче, а голова не закружилась, когда он тронулся в путь. Теперь ему
попалась кулижка бессмертника, он съел и эти цветочки - желтенькие, сухие,
не изменяющие цвета от начала цветения до созревания и дальше, на всю зиму
до  весны.  Общипал  и  кустик  ромашки,  но  у  этой  головки   оказались
созревшими, во рту рассыпались и  першили  в  горле,  отчего  еще  сильнее
захотелось пить. Когда он переходил одну из полевых дорог, попалась лужица
от растаявшего снега в колее. Так дорога сберегла  для  Бима  водички.  Он
напился и пошел помаленьку дальше.
     Затемно он прибыл наконец на шоссе. Посидел малость, проводил глазами
несколько автомобилей с ослепительным светом и уже знал: надо  идти  туда.
Но - не ночью же! А вдруг - Клим? Или - серый дядька? Или - волк?
     Бим решил не отходить от автомобильной дороги и  спрятаться  на  ночь
неподалеку, где нибудь рядом. Он дотащился до  автобусной  остановки,  где
был маленький домик без одной стены, но  с  широкими  лавками  внутри  там
забился в угол, под лавку, и стал ждать.
     За ночь он не сомкнул глаз,  несмотря  на  неимоверную  слабость.  То
один, то другой проскакивали  мимо  автомобили  -  дорога  жила  и  ночью.
Автобус замедлял ход перед остановкой, где лежал Бим, но из-за  отсутствия
пассажиров уезжал дальше.
     Ночь была хотя и настороженная и больная, но теплая,  слава  богу,  -
осень еще раз прогнала зиму.
     Что же произошло в деревне за эти сутки в отсутствие Бима?
     Хрисан Андреевич с Петровной вернулись с базара уже в сумерки.  Алеши
не было - дом на  замке.  Они  вошли,  пересчитали  деньги,  вырученные  в
городе, спрятали их пока в сундучок, чтобы завтра отнести в сберкассу. Тут
и заявился Алеша.
     - Куда ты запропал? - спросил отец.
     - Ходил до Клима.
     - Аль он не привел Черноуха?
     - Еще не пришел с охоты.
     - Придет.  Приведет  -  никуда  не  денется,  -  успокоила  Петровна,
примеряя Алеше новенький свитерок.
     - Так-то оно так, - неуверенно сказал Хрисан Андреевич, -  да  только
Клим-то, видишь, ворюга... Хоть бы брал-то одно колхозное - оно там ничье,
а то ведь у колхозников тащит. О, с этим свяжись - рад не  будешь.  Любой,
каждый его боится. Пущай уж берет  Черноуха  на  охоту,  леший  с  ним,  с
Климом.
     - Как так ничье? - спросил Алеша. - Наше же?
     - Оно, конечно, так... Оговорка... Это ты правильно -  наше...  Но...
Как бы тебе потолковее сказать? Там - наше, а тут - свое. Ну, скажем  так:
школа, к примеру, наша и дети все наши, а ты - мой. Или так: поля -  наши,
а усадьба - своя... Стало быть, и скотина: есть - наша,  а  есть  -  своя.
Понял?
     - Ну дык! Как не понять... А ты - ничье...
     - Это ты правильно: совсем ничье - не может того быть.
     Отец всегда разговаривал с Алешей как со взрослым. Алеша отвечал  тем
же:
     - Стало быть, и Клим: брал бы из нашего, а не из моего.
     - Фактически так, - заключил отец. - Мы же с тобой берем... Сенца там
аль свеколки для коровы? Берем. Потаенно от председателя, а берем чуть. Да
и он, председатель, знает, и бригадир знает, все знают. И от этого  никуда
не денешься: из нашего берем. И берем по совести, из  прошлогодних  стогов
иль добираем остатки свеклы. А как же? Скотину кормить, поить надо.
     - Фактически так, - подтвердил тринадцатилетний мужичок, который  уже
может и пасти стадо, и ухаживать за "своей"  скотиной,  и  пахтать  масло,
помогая матери, если свободен, конечно, и чистить по морозу "нашу" свеклу,
и копать "свою" картошку.
     А Хрисан Андреевич разъяснял дальше:
     - Как положено по уставу, так и действуем все: там - наше,  а  тут  -
мое. Я вот отнес барашка в город. А как же? Кормить поить народ надо -  мы
к тому приставлены. И мать отнесла яйца.  И  масло.  Все  по  уставу,  все
планово. Жизня, Алешка, наладилась хорошо, обуты, одеты  не  хуже  учителя
аль  председателя,  телевизор  есть  и  все  такое,  деньжонки   есть   по
потребности. А что работаем много, так, окромя крепости, от  этого  ничего
не бывает. Только вот водку не надо пить, - наставлял Хрисан Андреевич.
     - А сам пьешь, - резонно заметил Алеша. - Раз не надо -  и  не  надо.
Проку-то!
     - Это ты правильно, - согласился отец. - Разве что бригадира уважить,
так это ж не нами заведено... А Клим - что? Клим - ворюга.  Как  это  так:
пойти к соседу и украсть курицу? Это же надо потерять всякую совесть. Куда
там! пропал человек.
     В ожидании Черноуха Алеша  и  Хрисан  Андреевич  проговорили  так  до
одиннадцати вечера. Потом ходили вокруг двора.  Заглядывали  к  поросятам,
под крыльцо (может быть, убежал от Клима да и спрятался).  Наконец  Хрисан
Андреевич пошел сам.
     Наталья, жена Клима, тихая и забитая мужем,  та  самая,  что  уронила
слезу на свекольный лист, сказала горестно:
     - Не пришел еще, бродяга. Заночевал где-нибудь, издолище. Либо запил,
окаянный. Ох, горе мое! Считай, теперь завтра придет, шатун. А  собаку  он
никуда не денет, знаю его. Приведет.
     Хрисан Андреевич вернулся домой,  рассказал,  что  слышал,  и  они  с
Алешей улеглись на покой, разговаривая шепотом, чтобы не будить мать.  Они
не слышали, как приходил Черноух на крыльцо, как  подкрадывался  и  убежал
Клим, как ушел их добрый новый друг от злого человека.
     Утром отец разбудил Алешу:
     - Вставай. На крыльце свежие следы: пришел Черноух.
     Вдвоем они стали искать, звать, свистеть, но Черноух уже  не  мог  их
услышать. Хрисан Андреевич почти бегом затрусил до Клима, разбудил его.
     - Привел же, привел, - басил тот хрипло и недовольно.  -  За  полночь
привел, не хотел тебя будить... Хочешь... Следы свои покажу...  А  ты  вот
меня разбудил, растревожил. Как думаешь: по человечески ты поступаешь  или
как? Да и кобель твой негодный для охоты. Сдался он  мне  -  не  буду  его
брать никогда.
     Хрисан Андреевич не спорил: с этим только свяжись.
     Они обошли с Алешей все село, огороды, были на колхозном дворе (не  у
собак ли Черноух в гостях). Нет, никто нигде  не  видел  Черноуха.  Пропал
Черноух.
     - Стало быть. Клим его побил, - догадался Хрисан  Андреевич.  -  Убег
Черноух.
     А у Алеши щемило сердце от жалости и горя. Он стал рассматривать  пол
на крыльце: следы уже высохли,  но  место,  где  лежал  Черноух,  осталось
заметным. Алеша наклонился и неожиданно кинулся в дом с криком:
     - Папаня! Кровь!
     Тот выбежал, присмотрелся: там, где лежала голова Черноуха,  остались
высохшие пятнышки от слюны, перемешанной с кровью.
     - Зверь! - сказал Хрисан Андреевич. Подумал и  предупредил  Алешу:  -
Смотри не связывайся с этим человеком - беды наживешь. Вот что:  пойдем-ка
по пути Черноуха - кроме остановки ему некуда.
     Они добрались до автобусной остановки, по  дороге  зовя  и  выискивая
Черноуха, долго там поджидали да и ушли домой. Думалось, если шел сюда, то
теперь он уже далеко-далеко. В этот день они проходили неподалеку от  того
стога, где отлеживался Бим, их Черноух.
     Вечером Алеша несколько раз выходил на крыльцо, ждал, звал.  А  потом
вернулся в  сени,  сел  у  собачьей  будки,  набитой  сеном,  и  заплакал,
откровенно, по-детски, всхлипывая и размазывая рукавом непослушные слезы.
     Хрисан Андреевич услышал. Вышел в сени, включил свет.
     - Э, да ты, никак, того? - удивился он.
     - Того, - ответил Алеша, вздрагивая.
     Отец  провел  шершавой,  деревянной  ладонью  по   волосам   сына   и
проговорил:
     - Это хорошо, Алеша... Душа в тебе есть, мальчик...
     Вышла и Петровна.
     - Жалко Черноуха? - спросила она.
     - Жалко, маманя!.. Жалко...
     - Горе-то какое, отец, - всхлипнула она. - Что же  теперь  поделаешь,
Алешенька... Так тому быть... Жалко...
     ...А в  это  самое  время  Бим  уже  лежал  под  лавкой  павильончика
автобусной остановки.
     Лежал и ждал. Ждал он только одного - рассвета.
 
 
 
               13. ЛЕСНАЯ БОЛЬНИЦА. ПАПА С МАМОЙ. ГРОЗА В ЛЕСУ
 
     Как только забрезжил рассвет, Бим  попробовал  встать,  но  это  было
нелегко, почти невозможно. Главное, трудно разогнуться из калачика: что-то
застыло теперь внутри будто  склеило  там.  Кое-как,  не  по  собачьи,  он
сначала вытянул одну заднюю ногу, как курица из под крыла, потом - вторую,
уперся ими в стенку и выполз из  под  лавки.  Чуть  полежал  и  пополз  из
павильона. Сел. Отекшие ноги стали отходить. Превозмогая боль и утешая  ее
слабым поскуливанием, про себя, он пошел - сначала с трудом, чиркая лапами
о землю, потом все прочнее и прочнее.
     Попробовал малость впритруску - так боль в груди  меньше.  И  вот  он
легонько-легонько  потрусил  и  потрусил  вперед.  Со  стороны,   конечно,
показалось бы, что собака и не бежит и не идет, а сучит ногами,  почти  не
сотрясая тела. Так Биму легче. Он почувствовал, что  ему  и  вообще  стало
легче от трав и движения. И он семенил и семенил по бровке шоссе.
     Шел  по  левой  стороне  дороги,  против  встречных  автомобилей.  Он
безусловно не знал "Правил уличного движения по дорогам  СССР"  и  никакой
логики и целесообразности, как могло показаться встречным шоферам,  в  его
законном движении не было - просто  инстинкт  подсказывал:  этой  стороной
меня везли сюда, этой же стороной пойду  и  обратно.  Люди,  мелькающие  в
окошках автомобилей, обязательно думали: "Умная собака какая  -  соблюдает
правила движения. Но больная". На самом деле тут никакого  разума  особого
не требовалось,  чтобы  подтвердить,  что  соответствующая  статья  правил
удовлетворяет требованиям безопасности.
     Долго семенил Бим - может, три, может, четыре часа (с  остановками  и
отлежками больше, конечно). Скорость его не превышала  скорости  пешехода,
возможно, чуть-чуть даже и больше. И то уже хорошо!
     Но вот он, неожиданно для самого  себя,  узнал  ту  самую  автобусную
остановку, где они всегда сходили с Иваном Иванычем перед  началом  охоты.
Узнал!
     Около павильона стояли люди в ожидании автобуса. Бим  приостановился,
не доходя до них, и свернул влево, на  ту  дорогу,  по  какой  хаживал  на
охоту. Кто-то засвистел ему  вслед,  кто-то  заулюлюкал,  кто-то  крикнул:
"Бешеная!" Бим не обращал внимания. Он даже пытался прибавить ходу, пробуя
перейти в намет, но это ему не удалось, скорость  не  прибавилась,  только
стало еще труднее.
     Главное - туда. Туда, где, возможно, был недавно или скоро будет Иван
Иваныч. Туда, вперед.
     Бим трусил к лесу. На опушке он остановился,  осмотрелся  и  пошел  в
лес. Неподалеку сразу же отыскал знакомую полянку и  стал  у  пенечка  как
вкопанный. Постоял, проверил носом вокруг, не сходя  с  места,  нашел  тот
пенечек, принюхиваясь вплотную к земле. И вдруг как-то  решительно  лег  у
пенька на палую листву: здесь, вот здесь сидел всегда  Иван  Иваныч  перед
охотой. Бим вытянул голову и терся, терся ею о желтые листья на том месте,
где стояли когда-то ноги его друга, хотя всякие запахи давно выветрились.
     А день тот был теплый-теплый!
     Бывает поздней осенью, даже и после зазимка вернется лето  и  зацепит
уходящую  осень  огненным  хвостиком.  И  осень  растает,   разнежится   и
притихнет, словно ласковая собака, которую гладит  женщина.  И  тогда  лес
запахнет прощальным ароматом палой листвы, рубиновыми плодами шиповника  и
янтарем барбариса, терпким и острым, как перец,  копытнем,  белым  грибом,
никем не тронутым,  уже  развалившимся,  пропитанным  водой,  но  все  еще
пахучим, напоминающим о прошлых погодах и потечет по лесу улыбчивый добрый
дух от сосны к березе, от березы к дубу, а тот ответит  могучими  запахами
силы, крепости лесной и вечности. В запахах  леса  есть  что-то  вечное  и
неистребимое, особо  ощутимое  в  теплые,  мягкие  и  ласковые  прощальные
последние дни уходящей осени.  Она  уже  освободилась  от  нудных  дождей,
злючих наскоков зазимья и дотошных, все обволакивающих  иголок  инея:  все
ушло, все в прошлом. И будто осень, засыпая,  видит  сон  о  лете,  а  нам
показывает  свои  божественные  видения  во  всем  величии  одухотворенной
красоты и в животворящих ароматах земли. Благо тому, кто сумел  впитать  в
себя все это с детства и пронес через жизнь, не расплескивая ни  капли  из
дарованного природой сосуда спасения души!
     В  такие  дни  в  лесу   сердце   становится   всепрощающим,   но   и
требовательным к себе. Умиротворенный, ты сливаешься  с  природой.  В  эти
торжественные минуты сновидений осени так хочется, чтобы не было  неправды
и зла на земле. И в тишине уходящей осени, овеянный ее нежной дремотой,  в
дни недолгого забвения предстоящей зимы,  ты  начинаешь  понимать:  только
правда, только честь, только чистая совесть, и  обо  всем  этом  -  слово.
Слово к маленьким людям, которые будут потом взрослыми, слово к  взрослым,
которые не забыли, что были когда-то детьми.
     Может быть, поэтому я и пишу о судьбе собаки, о ее верности, чести  и
преданности. О той  самой  собаке,  которая  лежала  в  тот  теплый-теплый
осенний день в лесу у пенечка. И тосковала.
     Итак, в один из счастливых дней  природы  в  лесу  лежала  несчастная
собака Бим. А день был - боже мой! - теплый-теплый!
     Но земля-то была холодная. Поэтому Бим свернулся у пенечка,  будто  в
ногах у хозяина,  отдохнул  маленько  и  пошел  потихоньку  лесом,  что-то
выискивая. Захотелось есть.  У  свежесваленного  осокоря  он  стал  грызть
сочную его кору, вкусную, любимую пищу лосей. Подозревал ли Бим, что и эта
кора - целебная для него?
     Впрочем, людям, может быть, и невдомек, что  тончайшее  чутье  собак,
возможно, отличает полезные запахи от вредных. Ведь не стал  же  Бим  есть
ядовитый копытень, а у корня валерианы остановился. Почему собаки и  кошки
любят ее запах? Тоже  неизвестно.  Но  Бим  кое  как  копнул  разок-другой
мягкую, пухово-листовую землю, отгрыз корешок и съел. И еще  съел.  Корень
валерианы почти сверху - достать его не трудно. Съел он  столько,  сколько
надо, никак не больше, покрутился на  месте,  будто  вытаптывая  и  готовя
место для лежки, но место не понравилось (тоже неизвестно почему).  Сделал
небольшой круг, потом  сузил  его,  напал  на  старый  фронтовой  окопчик,
забитый доверху листьями, спустился туда и вновь закружился на месте.  Уже
он обтоптал себе глубокую и мягкую постель, но, видимо, не хотел ложиться,
как бы борясь со сном, однако же как-то рывком упал в постель  и  тут  же,
немедленно, уснул крепким сном.
     Валериана взяла свое. Купырь называется в тамбовской области. Но ни в
какой области и губернии здоровые собаки не ели и не едят  корень  купыря,
разве что потрется какая мордой о него, а вот больные  едят.  Бим  в  этом
смысле был не хуже других собак, хотя и интеллигент. Вот он  и  съел.  Так
что очень прошу вас: тише. Тише. В той ямке спит наш добрый Бим.
     Уже третьи сутки ничего не ел Бим, кроме трав, и не спал  от  боли  и
настороженности, пожалуй, и давно так не спал крепко. В ямке было тепло  и
тихо. Лес, лечил его травами и целительным воздухом. Спасибо тебе, лес!
     Проснулся Бим уже перед вечером.  Вышел  наверх.  Идти  хоть  было  и
трудно, но уже легче, намного легче, чем утром. Внутри отмякло. Только вот
сил все еще не было. Он  сходил  к  родному  пенечку,  посидел  немного  и
вернулся  к  своему  логовцу.  Опять  посидел.  И  опять  проверил   юзом,
осмотрелся: все было спокойно. И вновь улегся в  теплую,  уютную  глубокую
ямку. Наверно, Бим видел хороший сон. Даже обязательно видел,  потому  что
слегка, чуточку, повиливал хвостом.
     Так он проспал всю ночь. И не прозяб.
     На  рассвете  его  разбудил  тихий  шорох,   он   приподнял   голову,
прислушался: кто-то копается в  листве.  Вылез  Бим,  прочитал  носом  еле
заметные в безветрии микроскопические струйки воздуха и  установил  точно:
вальдшнеп!
     Непреоборимая страсть охотника напружинила слабое  тело  и  притушила
давящую внутри боль. Вальдшнеп был шагах в пяти, не  больше.  Он  разрывал
лапками листву, просовывал нос в мягкую землю, абсолютно  точно  нацеливая
его в отверстие хода  червя  росовика,  вытаскивал  того  червя  и  съедал
охотно. Крыло птицы  волочилось  по  земле  -  так  остаются  подранки  от
горе-охотников, живут до зимы, а потом либо становятся добычей лисы,  либо